Воспоминания о польской войне 1831 года - Николай Дмитриевич Неелов
Это была первая реквизиция, вынужденная необходимостью, которая имела весьма вредное влияние на ход самой кампании. Войска, сохранявшие до того времени строгий порядок, не возбуждали негодования жителей, и жители смотрели на русских солдат не так, как на неприятелей; но со введением реквизиции их мнение скоро изменилось.
Нечаянная оттепель выставлена была главным препятствием, встреченным главнокомандующим в исполнении своих преднамерений, но, кажется, причины препятствий надобно искать глубже. Западные губернии, объявленные с небольшим за месяц на военном положении и бедные лошадьми, не могли снаряжать больших транспортов, необходимых как для своза запасов в пограничные пункты, так и для постепенного их доставления за армией, двигающейся с быстротой; и не от оттепели, затруднившей переправу через Буг, начал оказываться недостаток в продовольствии, но от малых подвозов. Притом главные магазины находились в Белостоке и Гродне, и изменение в направлении армии отдалило их на значительное расстояние. И потому реквизиция была следствием недостатка в хорошо обдуманном и прочно устроенном основании действий. И если Дибич может подвергнуться некоторому осуждению за первое, то второе, т. е. прочное устроение, от него не зависело. Обстоятельства требовали и немедленного открытия действий, и быстроты движений, а при этих условиях трудно было заботиться об устроении прочного основания. Дибич, как кажется, надеялся помочь этому недостатку деньгами, закупая продовольствие в самом Царстве Польском, богатом хлебными запасами; но денег, несмотря на нетерпеливое его ожидание, не высылали к нему из Петербурга, и окружающие его часто слышали, как он говорил с особенною досадою: «Без денег воевать нельзя; чтó я могу сделать без денег».
По диспозиции 3 февраля наша дивизия должна была пройти Седлец и, следуя по шоссе, расположиться верстах в 6 за городом, также по деревням. Ночью со 2-го на 3-е мы слышали вправо довольно сильную канонаду, и на другой день узнали, что Скржинецкий сделал ночное нападение на авангард Влодека при Пневнике, привел в тревогу весь 6-й корпус и, забрав до 60 человек пленных, отошел снова к Добре. В эту же ночь в авангарде Сакена шарахнулись лошади, оторвались от коновязей и несколько лошадей пропало. Седлец был уже занят накануне отрядом Анрепа; находившийся там дивизион польских улан отступил по направлению к Калушину. Мы вступили в Седлец 3-го, рано поутру.
Седлец – чистенький и хорошенький городок, построенный на ровной, открытой местности, но немноголюдный. Нам хотелось остаться в городе отобедать, но так как цесаревич был уже в Седлеце и занял большую корчму при самом выезде из города, на той улице, по которой должна была проходить дивизия, то мы не смели отлучиться от своих мест, и весь штаб ехал впереди дивизии. При выходе из Седлеца мы увидели по шоссе густую пыль, и вскоре перед нами явились верхами генерал-адъютант барон Гейсмар, обвязанный по сюртуку красной шалью, и генерал Насакин, его начальник штаба.
– Куда вы идете? – спросил живо Гейсмар, остановив на всем скаку свою лошадь перед Полуэктовым.
– Вперед, и стану на квартирах за Седлецом.
– Куда вперед! Какие квартиры! Я генерал Гейсмар, начальник летучего отряда, или левого крыла.
– Знаю.
– Я разбит, я отступаю; здесь на носу неприятель.
– Если вы разбиты, – заметил важно и хладнокровно Полуэктов, – то я еще не разбит; если вы отступаете, то из этого не следует, что и мне должно отступать с целой дивизией гренадер; а когда неприятель точно на носу, как вы говорите, то на квартирах я не стану. Расположите полки, – прибавил он, обращаясь к Зальца и ко мне, – на позиции впереди города, а я спрошу приказания Его Высочества.
– А Его Высочество здесь, – перебил Гейсмар.
– Здесь, налево, в корчме – поедемте к нему.
– Ваше превосходительство! Позвольте и мне с вами, – спросил Зальца, – а дивизию расположит Неелов; может быть, нужно будет тотчас же отдать приказания.
– Хорошо, поедем.
Все поворотили к корчме, занимаемой цесаревичем; дивизия продолжала идти, а я поскакал вперед по шоссе за город, чтобы выбрать позицию. Здесь я встретил отряд Гейсмара, отступающий в совершенном беспорядке: изнуренные лошади, покрытые пылью и пеной, усталые лица солдат, из которых многие были окровавлены и едва держались на лошадях, артиллерийские лошади без орудий; несколько экипажей, нагруженных ранеными и убитыми, и все это составляло нестройную толпу, впереди которой на полных рысях ехал седой генерал-майор Пашков.
– Откуда вы? – спросил он меня.
– Из 2-й гренадерской дивизии.
– Где она?
– Вот голова колонны выходит из города, а за нею следует и гвардейский отряд цесаревича.
– Где генерал Гейсмар?
– Поехал к Его Высочеству.
– Слава Богу! Так, стало быть, мы можем остановиться. Стой! – скомандовал он. – Спешиться и отдыхать! Здесь гренадеры.
Долго задумываться над выбором позиции было некогда, тем более что, по уверению Пашкова, неприятель был недалеко. Местность перед городом была открытая, ровная и спускалась лишь самой легкой покатостью к небольшому ручью Мухавцу, протекающему впереди. Я взял жалонеров, построил их в резервный порядок по обеим сторонам шоссе, и дивизия вскоре заняла свое место. Отряд Гейсмара располагался за гренадерами и состоял из двух полков, Виртембергского и Переяславского конно-егерских; другие два полка отступали, как говорили, по другой дороге и вовсе не потерпели поражения. Долго еще тянулись отсталые кавалеристы на раненых лошадях; командир одного из полков, полковник Новосильцев, лежал в коляске мертвый, проколотый насквозь в грудь пикой. Картина была самая неприятная: стон раненых, отчаяние отряда, все это было и грустно, и тяжело. Сойдя с лошади, я вступил в разговор с генерал-майором Пашковым.
– Я делал все наполеоновские кампании, – говорил он, – бывал в самых жестоких сражениях и всегда дивился храбрости русских, но подобного случая никогда не видывал; лучше бы не пережить его!..
Слезы текли ручьями из его глаз при этих словах, и эти слезы генерала, поседевшего в боях, красноречивее всех слов говорили о происшедшем.
Каждый из офицеров подходил, рассказывал о частностях сражения, оправдывался за себя, но все сознавались, что дело было неудачно. Один только фейерверкер, спасший, как говорили, четыре орудия своей находчивостью, посреди этих смущенных лиц расхаживал с каким-то торжествующим видом.
Я после имел случай снимать это поле сражения; из рассказов вывел было довольно ложное заключение об этом деле; но теперь, разобрав и сравнив все обстоятельства и слухи, убедился, что дело генерала Гейсмара состояло в следующем: генерал Гейсмар с дивизией конных егерей, составляя правую колонну левого
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 95 стр.