Ищу её - Юлия Чистякова

За окном сидит крупная тёмно-синяя птица и заглядывает внутрь.

– Эй! Ты чего тут рассматриваешь? Что-то стащить решил? Дуй отсюда! – Я зло прыгаю за штору, сразу на подоконник, перед голубем, раздувая шерсть. – Моя еда! Дом мой! Дуй отсюда, пока твой добрый день не стал последним!

Птица явно испугалась моего присутствия и улетела. Правильно! Нечего мне тут.

Героически отстоявший территорию и полностью довольный собой, жду возвращения женщины здесь. Один колючий цветок оказался таковым не только на глаз, но и на язык, другое растение было просто безвкусным. А вот тут в уголке есть ещё кое-что интересное, им даже можно перекусить. И земля под ним такая рыхлая, она пружинит под лапой, когда по ней бьёшь. Песчинки весело катаются и падают, завораживающе. Ещё долго рыхлю почву, просто не могу остановиться, заодно когти сделаю острее. Уши улавливают быстрые шаги слева, затем гулкий щелчок двери. Женщина вернулась. «Брысь с подоконника!» – как говорил кот-аристократ. Что там делать приличным питомцам дальше? Бежать к двери встречать, может, она землю рассыпанную не заметит тогда?

Землю она, естественно, заметила, недовольно зашумела, голос стал грубее и жёстче, заполняя всё пространство. Убедительно попросила не лезть на подоконник впредь. Что за «впредь» и когда он наступает? Сверкнув глазами, женщина убрала за мной и села у стола, отбивая недовольно одной ногой чечётку по полу. Какая-то кошачья повадка, словно не ногой нервно дёргает, а хвостом. Да ну, что за мысли лезут в мохнатую голову. Это, наверное, от голода.

– Прости, но я хочу есть… – говорю, сидя у миски, и смотрю прямо в эти зелёные глаза, замечаю, как искорки недовольства в них тухнут, она мгновенно успокаивается.

– Да, подожди немного, сейчас покормлю, – забирает миску, сразу подходит к холодильнику, и вот через пару мгновений еда лежит передо мной. Время поесть наступило.

Сзади шумит закипающей водой пузатый чайник, женщина хлопочет по хозяйству, передвигаясь из комнаты в комнату. Нашёл я её позже сидящей на диване со стопкой разноцветных бумажек. На некоторое время она застывала над одной из них, словно кошка на охоте, которая выискивает мышь, затем делала резкие движения и, сразу убирая бумагу, бралась за очередную.

Предчувствие чего-то определяющего и важного привязало к ней, словно канатом. Я ждал. Это случится сегодня. Всё ближе подходит, словно крадётся. Кажется, повернувшись, увижу нечто за дверью. От него не спрятаться, может, поэтому шум крови всё нарастает в ушах, хоть я и не двигаюсь, чтобы не спугнуть появившееся ощущение. Резкий хлопок последней бумажки по её ноге выводит комнату и меня из оцепенения. Оно ещё ждёт и не уходит.

Женщина подносит палочку, с которой всё время сидела, к уголку рта и смотрит на меня долго, не мигая. Вот оно. Совсем близко. Прямо за спиной.

– Амадей? – произносят её губы, и нечто отступает тяжёлой поступью от меня на шаг. – Дей? Моцарт уже есть… – перебирает она, пробуя волшебные слова на вкус. – Сальери… Да ну, бред какой. Сириус, Альбус, Найт, Соул, Граф, Церебрум? Нет. Это уж слишком. Цербер? Це. Це-це-це…

Она аккуратно постукивает палочкой по носу, не сводя с меня глаз. Неужели она тоже это видит? Это сзади. Оно подкралось, сейчас нависло всей своей мощью надо мной, готовое проглотить в любой момент. Всё ближе и ближе, я боюсь поворачиваться, боюсь двигаться, отводить взгляд, боюсь дышать…

– Цезарь! – звучит её тихий голос так громко для меня, что я чуть не убегаю. Но тело моё меня больше не слушает, теперь оно будто и не моё вовсе. То, что выжидало сзади, дождалось, оно бросилось на меня, схватило всеми лапами и сдавило. Сдавило со всей силы так, что я стал его частью и мне не вырваться. Вот оно, моё имя, моё кошачье благословение, моя судьба. От неё не сбежать. И я знаю, это не просто потому, что хочу, или потому, что мне что-то нравится. Нет. Просто сейчас, в эту самую секунду, я почуял его. Запах молока, словно его разлили где-то рядом.

– Здравствуй, моя Хозяйка, моя родная душа прошлого, я твой кот по судьбе. Не покинь меня, – непроизвольно обращаюсь к ней.

Я был оглушён. Знания, чувства, что-то всеобъемлющее распирало изнутри. Я смотрел на неё. Обретённая Хозяйка вся превратилась в цвет весенней свежей травы. Ярче всего он пульсировал там, где стучит так громко её молодое сердце. Женщина продолжила заниматься своими делами, словно ничего не произошло. Но я-то теперь знаю, что всё не так, вот та самая нить, которая навсегда меня привязала к ней: сверкает солнечными искорками, греет и отчего-то меня так радует.

Сколько времени прошло, я не знаю. Хозяйка внезапно закрыла глаза и откинулась на спинку дивана. Листки сползли с её колен, худые руки выпустили палочку и опали вниз. Лицо нахмурились, такое беспокойное. Свет задрожал и неожиданно потух. Запахи сырости, пыли и трав снова заполонили комнату, как в ту первую ночь.

– Ну что, Лохматый, могу поздравить с имянаречением? – я дёрнулся от звука скрипучего голоса. Из стены на меня смотрели чёрные глаза. Тонкая фигура жутко и медленно появилась из нескольких стен и собралась, словно из тумана. Высокое, почти под потолок, нечто, у которого сложно рассмотреть черты морды, словно они не выражены: есть пасть – пасти нет, улыбается – сразу хмурится. Это всё создалось изо мха, еловых веток и паутины, бледное, словно лунный свет и обрамлённое в самую ночь небо…

Во мраке только трепетала нить, соединяющая меня с женщиной – единственный источник света, успокаивающий меня, унимающий дрожь в слабых лапах. Огромные глаза смотрели так, словно темнота обрела сознание и теперь следит. Исчез.

Не успеваю дёрнуться, как Оно оказывается рядом, застывает над спящей, каким-то неуловимым движением, будто не прикасаясь, перекладывает бумаги на пол, затем располагает её саму на диване и оказывается в кресле рядом.

– Ты нитку-то свою спрячь, Мохнатый, – скрипучий голос снова обратился ко мне.

– К-как? – Зубы не хотели размыкаться, я смотрел на существо и не понимал, чего ждать.

– Как-как?! Берёшь и убираешь! Что за молодые неучи! Вот до тебя была понятливая, а тебя всему заново учить, получается? Ну что застыл столбом? Иди к ней, а сам представь, что связь тоненькая-тоненькая, а видна только