Самая милая пара - Мэри Кубика

Она качает головой так, что волосы падают на глаза. Говорит, что не сказала, не смогла, потому что не хотела огорчать Нину. Можно представить, как бы подействовала на нее такая новость.

Немного погодя Лили показывает мне и другие отметки. Синяки не только на руках, ободранные колени и голень, разбитая ладонь, на которую она упала, когда он толкнул ее. Но эмоционально Лили пострадала еще сильнее. Она напугана.

Случившееся не дает ей покоя. Она все думает, что он где-то неподалеку, злой, замышляющий месть. Я говорю, что этого не может быть, но я сам не знаю, где Джейк и почему он не пришел домой, к Нине.

– Ты бы видел его лицо, – говорит она, поеживаясь. – Такого злобного я ни у кого не видела. Багровое. Потное. Слюна на губах. Он просто… – Лили качает головой, и я вижу страх в ее глазах. Она переживает все заново.

– Лили, перестань, – мягко говорю я, но она не может остановиться.

– Я не знаю. Он как будто сорвался.

Джейк сорвался – можно и так сказать. С каждым из нас такое случалось. У всех бывают моменты, когда мы выходим из себя, ведем себя агрессивно, теряем контроль над собой. Это реакция гнева.

Однажды я обложил матом какого-то двадцатилетнего парнишку на обочине, который въехал сзади в мою машину. В другой раз разбил компьютер, потому что страница грузилась слишком медленно, а у меня не хватило терпения ждать. В старшей школе я пробил кулаком армированное стекло после того, как промахнулся в решающем броске, который мог принести нам победу в чемпионате. Мы проиграли. Мне зашивали руку. Шрам остался до сих пор.

Но Джейк Хейз зашел слишком далеко.

С наступлением ночи Лили отходит от панорамных окон, выходящих на реку, и говорит, что не чувствует себя в безопасности в нашем доме. Я приглушаю свет, но, если не выключать его полностью, нас все равно видно снаружи. В гостиной высокий потолок и окна в два этажа. Когда мы переехали, мы так и не придумали, как их закрыть, поэтому оставили как есть. Тогда нам нравился открытый вид: река, деревья…

Но теперь я задаюсь вопросом: а что, если Джейк где-то там, снаружи, следит за ней? За нами?

По сути, есть только два варианта: либо Джейк не вернулся домой прошлой ночью из-за Нины и потому что понимал, что, если Лили подаст заявление, ему грозит серьезное наказание, возможно тюрьма.

Либо же Лили ударила его так, что он не смог добраться до дома.

– Может, позвонить в полицию? – спрашивает Лили.

– Зачем? – спрашиваю я. Мне интересно, хочет ли она позвонить в полицию, чтобы выдвинуть обвинения, или хочет позвонить в полицию и признаться в чем-то, что она сделала. Вопрос далеко не простой. Я тоже задавался им, но так и не пришел к решению. Я хочу, чтобы Лили позвонила в полицию и выдвинула обвинения. Я хочу, чтобы Джейк заплатил за то, что сделал, или за то, что пытался сделать, за свои намерения.

Но если Лили серьезно ранила его и, что еще хуже, если она оставила его там истекать кровью, если ждала двадцать четыре часа, чтобы сообщить о случившемся, то виновата и она.

– Давай пока не будем, – говорю я.

– Мне надо написать Нине, – говорит Лили.

– Зачем?

– Узнать, вернулся ли он домой. Узнать, все ли у нее в порядке.

Я думаю. Наверное, Лили права, потому что именно так она и поступила бы, если бы Джейк пропал, а она не имела к этому никакого отношения. Она бы проверила, как там ее подруга.

Лили ложится спать, а я перебираю одежду в корзине. То, в чем она была накануне, лежит на дне, спрятанное под другими вещами. Черные брюки, белая рубашка. На рубашке грязь, мусор, клочки листьев. Одна пуговица оторвана, осталась только белая нитка. Меня снова охватывает злость. Но больше всего меня беспокоит то, что правая манжета намокла от крови.

После работы мне нужно отвезти маму к офтальмологу. У нее макулярная дегенерация. Она теряет центральное зрение, которое необходимо ей для чтения и вождения. Маме всего шестьдесят два. Она еще не старая, но уже с трудом различает лица людей. Так мы поняли, что проблема серьезная, хотя сначала я думала, что это что-то вроде болезни Альцгеймера, поэтому, когда поставили диагноз, я даже испытала некоторое облегчение. Без посторонней помощи она и в магазин сходить не может, потому что, даже если доберется туда, нужные продукты самостоятельно не найдет. Но при всем этом она полностью сохранила когнитивные способности. Ее рассудок совершенно не пострадал. Какая несправедливость. До недавнего времени она была абсолютно самостоятельна, а теперь полностью зависит от меня. Иногда кажется, что все изменилось в одночасье.

У нее влажная форма макулярной дегенерации, что, возможно, еще хуже. Кровь просачивается в сетчатку. Ей делают инъекции анти-VEGF в глаз, чтобы остановить или замедлить прогресс болезни; смотреть на это ужасно. Иногда я ловлю себя на мысли, что не хочу стареть, хочу умереть молодой. У мамы еще сохранилось периферийное зрение. То есть она не совсем слепая. Она не натыкается на мебель и в какой-то степени видит. Просто, судя по тому, как она это описывает, в центре ее поля зрения есть слепое пятно, как будто кто-то взял мелок и затушевал белым.

После приема я отвожу маму домой и помогаю войти.

– Почему бы тебе не остаться на обед? – спрашивает она.

– Не могу. Извини. Только не сегодня.

– Почему? Джейка же дома нет. – Мама имеет в виду, что Джейк на работе, а она знает, как он относится к тому, что я провожу с ней много времени.

И все-таки я отказываюсь, потому что мне не терпится вернуться домой и посмотреть, есть ли какие-нибудь признаки того, что там побывал Джейк.

Я не говорю об этом маме. Она не знает о нашей с ним ссоре, и я не буду ей об этом рассказывать, потому что в конечном счете мы поссорились из-за нее.

– Много работ надо проверить, – оправдываюсь я, и мама говорит: ладно, но вид у нее грустный, как бывает всегда, когда я ухожу. Для меня самой это как ножом по сердцу.

Возвращаюсь