Ночь в замке - Вероника Генри

– Vous êtes très gentille[17], – сказала ей Лизмей.

– Une ange, – добавил Пирс, и она, зардевшись оттого, что кто-то назвал ее ангелом, протянула ему ключи и на прощание помахала рукой.

Когда мадам удалилась, оставив после себя шлейф духов, которые куда больше подошли бы куртизанке, нежели экономке, они переглянулись с радостным вздохом людей, приехавших в место, которое они знают и любят. Эта деревушка была для них практически вторым домом, поскольку Жанна с Дуги всегда относились к ним как к членам семьи. Хотя находиться здесь без них, Конни с Арчи и остальных друзей было немного непривычно, поскольку обыкновенно в доме яблоку негде было упасть, а спали все вповалку на диванах, раскладушках и футонах.

Лизмей обвела взглядом кухню с ее каменными стенами и кафельным полом, открытыми полками, заставленными грудами прованской глиняной посуды, и в очередной раз почувствовала прилив благодарности к Жанне. Подруга была права: для них с Пирсом это было сейчас идеальное место. Привычное и знакомое и в то же время уединенное. Перед этим они не успели даже толком обсудить друг с другом новости. «Эм-джи» был чересчур шумным, чтобы можно было вести на ходу хоть сколько-нибудь вразумительную беседу, так что Пирс одну за другой скармливал магнитофону кассеты: «Дайр стрейтс», «Полис», Элвис Костелло. Для него это был способ дать ей понять, что он не хочет говорить о том, что произошло. Это знание висело между ними, как закрытый чемодан.

Лизмей понимала, что затрагивать эту тему придется ей. Пирс аккуратно сложил неприятную новость и затолкал в самый дальний угол сознания, где, если ему позволить, она и будет пребывать неизвестно сколько. Но это было нечестно по отношению к ней. Да, у него выбора не было. Но у нее-то был!

Впрочем, она слишком устала, чтобы сейчас об этом думать. Они для того сюда и приехали – чтобы прийти в себя. Этот разговор может подождать. Пирс между тем разворачивал свертки мадам Кель-Кошмар, пробовал оливки, нюхал сыр, почтительно выкладывал снедь на доску.

– Прямо пир горой, – говорил он. – Банкет. Боже, я обожаю эту страну. Как думаешь, где может быть штопор?

Она прекрасно знала, где штопор. В ящике кухонного стола, вместе с кремовыми в красную полоску льняными салфетками. Через мгновение Пирс уже разлил бледно-розовое вино по бокалам и протянул один ей.

– За нас! – произнес он.

Потом сделал большой глоток и заглянул ей в глаза – по-настоящему, впервые с того момента, как они выехали из Фулема. Лизмей видела, что муж изо всех сил пытается не заплакать снова. Она бросилась к нему; не выпуская из пальцев бокала, обвила его шею руками и обняла крепко-крепко, как только могла. Лизмей знала, как ему больно, и отдала бы все, что угодно, чтобы облегчить эту боль. Не знала только, какие найти слова.

– Это не имеет значения, – произнесла она единственное, что пришло ей в голову. – Это не имеет совершенно никакого значения.

Сказать было легко. Поверить в сказанное – сложнее. Разумеется, это имело значение.

Он отодвинулся от супруги, вывернувшись из ее рук, вновь поднес бокал к губам, одним глотком прикончил вино и потянулся за бутылкой, чтобы подлить себе еще.

– Я умираю с голоду, – произнес он. – Есть тут у них хлебный нож?

За весь день они съели только пару черствых круассанов в дешевом отеле, где останавливались на ночевку. Так что с дарами мадам Кель-Кошмар они расправились моментально, жадно разрывая багет руками, намазывая на ломти внушительный слой масла, наваливая поверх толстые куски сыра и колбасы и заедая все это терпкими солеными оливками.

К девяти вечера оба готовы были улечься на боковую. Они забрались под тяжелые льняные простыни, пахнущие лавандой. Лизмей, сонная, разомлевшая после нескольких бокалов розэ, уже начинала потихоньку уплывать. Внезапно ее охватило острое желание почувствовать на себе тело Пирса, сплестись с ним в единое целое, когда непонятно, где чьи руки и ноги, слиться в долгом поцелуе, позволить себе роскошь физически отключиться от всего происходящего. Она подкатилась к мужу, закинула ногу ему на бедро, руку положила на талию и игриво потянула к себе, уткнувшись носом ему в плечо. Но Пирс лежал неподвижно, как бревно, спиной к ней. Лизмей знала, что он не спит. Слишком уж равномерным было его дыхание. Слишком напряжено тело. Он никогда раньше не притворялся спящим. Она остановилась, не очень понимая, продолжать или нет.

Должно быть, дал о себе знать проведенный за рулем день. Лизмей легонько поцеловала мужа в затылок, обняла за талию и крепко прижалась к нему, не убирая ногу с его бедра. Каким бы острым ни было ее желание заняться любовью, все перекрывала потребность защитить его. Ее дорогого, милого мужа.

Последнее, что она почувствовала, уже проваливаясь в сон, была его рука, которая нащупала и сжала ее пальцы. Так, сплетя пальцы и свернувшись калачиком рядом друг с другом, они и проспали до рассвета, пока в комнату не начали пробиваться первые солнечные лучи.

* * *

Наутро Лизмей проснулась от аромата кофе, лившегося с первого этажа. Она задумчиво коснулась подушки, еще хранившей след головы Пирса, потом выбралась из постели и двинулась по лестнице вниз, в кухню, где он уже выкладывал на стол свежие круассаны. От упоительного запаха свежей выпечки в животе у нее заурчало.

– Ты даже в булочную уже сбегать успел?

– Успел! – Он с гордостью посмотрел на круассаны. – Хотел подать тебе завтрак в постель.

– Давай лучше позавтракаем на свежем воздухе на террасе?

– Там не сказать чтобы очень жарко. Но думаю, если ты наденешь пуловер, будет нормально. Вынести все туда на подносе?

– Это было бы просто замечательно!

Сзади к дому примыкала крохотная терраса. Поскольку сам дом стоял на холме, оттуда открывался вид на крыши Барля; волнистая черепица напоминала водосточные желоба всех оттенков розового, бурого и терракотового. На шершавых пастельных стенах выделялись закрытые ставнями окна и рассохшиеся деревянные двери, выкрашенные в бледно-зеленые и голубые тона. На некоторых все еще можно было различить призрачные названия времен их прошлых ипостасей: где pharmacie[18], где pâtisserie[19]. Все здесь – и осыпающиеся колонны, и арки, и булыжные мостовые, и лестницы – дышало стариной, скрадывавшейся темно-зеленой тенью кипарисов или брызгами ползучего плюща.

Они неторопливо завтракали, глядя, как понедельник вступает в свои права. Ползли