Этикет для убийц и влюбленных - Анна Фицджеральд Хили

Под «Лунную реку» в исполнении джазового оркестра мы возвращаемся в сад, и Эйвери, коротко кивнув, покидает меня. Я озираюсь, закусив губу. Присоединиться к стаду овечек, переминающихся у танцплощадки? Или прикинуться фрейлиной при еще одной знакомой даме в этом собрании – миссис Дорис Кобб? Не слишком заманчивая перспектива, эта богатая вдова всегда вселяла в меня страх своими черными платьями времен сухого закона и неизменным стаканом чая со льдом в руке. Она никогда не пьет спиртного и не улыбается. А может, мне полазить по социальной лестнице и посмотреть, с какой ступени навернусь? Но, если честно, сомневаюсь, что у меня хватит для этого общительности или силенок.

И тут я слышу его. Попурри из «Благодарю!», «Простите» и «О, как знакомо!», шелестящее над лужайкой. Хор общепринятых любезностей затягивает меня. Манеры – это маскировка, позволяющая вливаться в общество. Свод правил, которые я вызубрила в детстве, а потом благополучно позабыла. Но изобразить их мне вполне по плечу. В конце концов, это всего лишь этикет.

Наглядный пример № 1. Эйвери Вебстер, единственный и неповторимый, дефилирует среди приглашенных с вдовой под руку. Даже ледяная миссис Кобб тает от его внимания. Почтенная матрона чихает, и он протягивает ей платок. Сразил. Он перехватывает мой взгляд и приподнимает бровь. Сразил наповал. Похоже, это нас роднит, мы оба не выносим показной учтивости и пустой болтовни. Но Эйвери умело скрывает чувства под маской беспечного смирения. Он вежлив настолько, что это можно принять за шутку, однако никто не смеется.

По его примеру я киваю и раздариваю улыбки направо и налево. По пути к бару отпускаю какому-то старичку комплимент по поводу его камербанда.

– Бокал ламбруско, пожалуйста, – со скромной улыбкой прошу я бармена.

Утонченность – искусство коварное. Нет ничего хуже, чем переусердствовать.

Наглядный пример № 2. Пара, направляющаяся в мою сторону, – живое доказательство, что элегантность и деньги не всегда идут рука об руку. Оба разодеты в пух и прах и привлекают слишком много внимания. Его каштановые волосы гладко зализаны назад, чтобы подчеркнуть усы, как у Берта Рейнольдса. Щегольской бордовый пиджак плохо пригнан, галстук-бабочка болтается поверх расстегнутого воротника. Но он меркнет по сравнению с ней.

Ее рыжие волосы маслянисто блестят в свете ламп, голливудский боб обрамляет лицо, но волосы отросли и неровными прядями рассыпаны по плечам. Верх приталенного платья цвета фуксии приподнят так, что нарушает законы гравитации. Яркий наряд подчеркивает легкий загар с чуть розоватым оттенком. Ее духи заглушают запах сирени. Смесь кофе, ванили и жасмина – сладкая и как дым удушливая.

– Два чистых бурбона, – роняет она хрипловатым голосом.

Пламя свечей бликами играет на ее кольце, когда она жестом подзывает бармена, и я забываю про ламбруско. Розовое золото и бриллиант огранки «принцесса». Близнец кольца, полученного мной по почте на этой неделе. Обручального кольца.

– Гертруда, давай сбежим, – произносит мистер Усач, и я едва не расплескиваю шампанское. – Будем дальше путешествовать вдоль побережья. Только ты да я и моя яхта в тридцать восемь футов.

Мистер Усач играет завитком рыжих волос, поглаживает руку женщины. В его прикосновениях чувствуется сдерживаемая страсть.

– Давай сбежим.

Я делаю вид, будто слушаю джазовый оркестр, а сама слежу за парочкой поверх своего бокала. Хорошенькая[5] – неподходящее слово для Гертруды, она наделена красотой грубоватой и резкой. Лицо поражает симметричностью черт, ресницы пугающе длинны, а вся фигура типа «песочные часы» выглядит как-то неестественно. Ее сексапильность кажется приторной и липкой, она будто наползает на меня, и я торопливо хватаю кремовый десерт с подноса, который как раз проносят мимо.

Она шикарна со своими глянцевыми ярко-красными ногтями безупречной овальной формы. Она импульсивна – залпом опрокидывает свой виски, а потом подмигивает бармену, пока тот заново наполняет ее стакан. Ей даже просить об этом не нужно, бармен предугадывает каждое слово. И она твердо знает, чего хочет, уклоняясь от предложения Усача (уж не Эдгар ли это? Вдруг они и есть та пара из письма?!) и заявив, что уже вызвала некоего Скипа на лодочные гонки.

– Медвежонок, я вся истосковалась по Кампобелло. Это совсем рядом, и Скип разозлится, если мы к нему не заглянем. Конечно, я до смерти хочу сбежать, но лучше бы в «Плазу», чтобы я была в бальном платье и чтобы все, кого я знаю, были приглашены.

Усы ее жениха подергиваются, и он убирает руку.

– Ты позвала Скипа? – бурчит он, и на лбу у него вздувается вена.

Она широко распахивает карие глаза, тянется было к нему, но, хихикнув, останавливается. Разворачивается и уходит по газону на своих непомерно высоких каблуках, в облаке развевающегося шифона. Усач тяжело вздыхает и послушно плетется следом.

Я провожаю Гертруду взглядом. Когда она проходит мимо миссис Кобб, ее пухлые губы растягиваются в усмешке.

– Я-то думала, что ты пригласил меня на вечеринку, а не в дом престарелых, – нарочито громким шепотом обращается она к Усачу. Потом оглядывается на вдову и беззвучно произносит: «Старая корова».

Я прикрываюсь салфеткой, чтобы спрятать потрясенную улыбку, а Гертруда встряхивает волосами и идет прочь.

По толпе проносится вздох, когда она спотыкается и впивается пальцами в руку Усача. Все взгляды устремлены на нее, и она принимает их с нескрываемым удовольствием. Вечеринка вращается вокруг нее, как подол ее юбки. Она здесь примадонна, остальные на подпевках. А я? Так, массовка, которой платят гроши. На мне камера и не задержится.

Квартет исполняет джазовую версию «Будь моей малышкой» «Ронеттс», и саксофонист выдает целую руладу высоких нот. Под переливы трубы танцплощадка заполняется гостями. Марша, Венди и Мюриэль крутят бедрами в сумасшедшем темпе твиста, а Флоренс, окутанную облачком кринолина, подхватывает какой-то молодой человек. Официант, проходя мимо, покачивает головой в такт музыке, старик с камербандом отбивает ногой трипл-степ. Они делали все это прежде. Может быть, сотни раз. Но все они находятся под властью момента. Гости ритмично движутся в танце, волны плещут о берег, и кажется, что этим вечером может произойти что угодно. И музыканты как будто тоже чувствуют это.

Распахнутые французские окна манят меня внутрь дома. Я вхожу вместе со струйками тумана в мраморный холл и застываю на месте, увидев Гертруду. Ее прижимает к стене рослый блондин. И это не Усач. Его губы скользят по ее шее, пальцы сминают красное кружево, выглядывающее из-за выреза платья. Ее нога обвивает его лодыжку.

Его бычья шея покрыта щетиной, сбегающей к буйной растительности на груди. У блондина широкие плечи, темные круги под глазами, а мятые рукава рубашки туго натягиваются на могучих бицепсах. Он смахивает на спортсмена,