Код 93. Районы - Оливье Норек

Кост попытался вообразить двойную жизнь друга, его ежедневную ложь и секреты. Фарель продолжил:

– И вот тогда я совершил ошибку начинающего. Я позвонил Сультье. У меня было на руках дело и надежда, что я получу его свидетельство, – короче, я не беспричинно понесся сломя голову. Чем я не особенно горжусь: я заманил его этой историей с уничтоженными делами жертв и намеком, что Камилла могла быть одной из них. Мы договорились о встрече, и…

– Пока вы ждали того, кто так и не пришел, вас ограбили.

– В общих чертах так оно и было. Еще мне сломали нос, но это не так важно. Ошибка начинающего, я же говорю.

– Подождите, если ваше рассуждение верно, получается, что у Люки Сультье есть отчет о вскрытии Камиллы? Вашу мать, вы сами-то его читали?

– Да. Не знаю, смягчают ли медицинские термины реальные факты, но, во всяком случае, описывают их с трудно переносимой точностью. А сразу после этого произошли все ваши невероятные убийства. Кулибали, Самуа и Полен.

– Да, тех троих, кто так или иначе погубил жизнь Камиллы.

Кост был ошеломлен. Он протянул руку и, не спросив, осушил стакан Фареля. А тот перешел к выводам:

– Уничтожив данные об убийствах, вы разбудили монстра.

– По крайней мере, у вас есть зацепка, даже если она взята из документа, который вы никогда не сможете предъявить. У вас нет никаких реальных доказательств, ни компрометирующей фотографии, ни разоблачительной записи. Дела у вас украли, и все, что вам остается конкретного, развешено у вас на стене. Вы скажете, что можно легко устранить кого угодно, а люди, которых мы обсуждали, далеко не «кто угодно». Так что у вас ничего нет.

– А у вас есть дело, которое забрали в дом тридцать шесть. Хороши же мы с вами оба – руки связаны, пасть заткнута. И что вы планируете дальше? Заявиться на набережную Орфевр и потребовать аудиенции? Рассказать, что лейтенант Обен – паршивая овца, о чем вам известно со дня первого убийства? Отчего там могут счесть, что замешаны и вы, и вся ваша команда?

– Мне кажется, мы давно переросли этап личных интересов, но меня беспокоит другое. Учитывая, какой размах принял этот бардак, сомневаюсь, что молодой Сультье сможет попасть хотя бы к судье.

– Вы хотите сказать, живым?

– Не знаю. Может, это и перебор.

Фарель расхохотался, Кост вздрогнул и бросил на него непонимающий взгляд.

– Еще раз скажу вам, Кост: вы настоящий флик, доверяющий начальству и заточенный верить, будто подобная мерзость встречается только в кино. В политике предполагается, что не существует ни одной мерзости, о которой можно было бы сказать, что она еще не совершалась. Ни одной. Прятать трупы, чтобы стало возможным создание Большого Парижа, – в вашем коде девяносто три не больше честолюбия, чем в обычной операции с недвижимостью. Даже если она беспрецедентна. Но государство не допустит подобных обвинений. Будь у нас побольше времени, я рассказал бы вам обо всех, кому хватило соображения умереть, прежде чем заговорить. Так что предположение, будто у Люки есть все шансы не дожить до суда, – отнюдь не из области фантазий.

Фарел встал и повернулся к стене, куда изливал все, что занимало его мысли.

– Вы отстранены от должности, Кост, лишены своей группы и оружия. Однако вы единственный, кто может пойти до конца. Приведите мне Люку Сультье, дайте ему рассказать мне свою историю, пока он не рассказал ее в другом месте. Это, несомненно, единственный шанс сделать так, чтобы вас услышали. Ну, если он согласится с нами разговаривать.

– Так он с самого начала только этим и занимается – говорит с нами. Все эти его постановки специально для нас. Мы пытаемся утаить смерти, а он подкидывает нам все новые, сенсационные, и распирает их, выставляя нас неумехами. Говорить – единственное, чего он хочет.

На мобильник Фареля прилетело сообщение, и стаканы на столе завибрировали. Фарель внимательно прочел, пока Кост, погрузившись в размышления, сидел на кушетке.

– Не знаю, есть ли здесь какая-то связь, но вы упоминали квартал «Поль Вайян-Кутюрье» в Бобиньи, верно?

– Да, это эпицентр моего расследования, точка соприкосновения в деле Камиллы, Франка, Малыша и Жордана Полена.

Журналист не сводил глаз с экрана. Кост встревожился:

– Очередное убийство?

Журналист бросил ему свой телефон:

– Нет. Бойня.

Пока рассуждения Коста и Фареля приближали их к Люке, тот опередил их, завершив взятую на себя миссию. Изнуренный, но деятельный. Неотступно стремящийся лишь к поставленной цели. Еще немного. Он твердил себе, что осталось продержаться еще немного.

Черный седан проурчал через весь Париж, а затем двинулся по парижской кольцевой дороге. Пальцы Люки нервно складывали – десять раз в одну сторону и десять в другую – прямоугольник пригласительного билета, который теперь напоминал разглаженное оригами. Рядом на сиденье он заметил две знакомые холщовые сумки. Шофер произнес уже привычное:

– Выложите все из карманов. Мобильник, бумажник, документы, банковские карты.

Люка ответил ему нейтральным, почти механическим голосом:

– У меня при себе только приглашение.

Удостоверившись, что имеет дело с завсегдатаем, человек за рулем мог больше не разговаривать и остаток пути проделал в молчании. Машина затормозила на неосвещенной парковке, у подножия высотки, верхушка которой терялась в густом тумане. Недавно руководство клуба рассудило, что отели, сколь угодно престижные, слишком многолюдны и находятся под видеонаблюдением, поэтому уже больше года отдавало предпочтение уединенным частным домам или укромным квартирам.

– Если месье не впервые в Доме, ему следует знать правила, действующие по новому адресу.

– Что это значит?

– Корпус F, входная дверь в холл открыта, одиннадцатый этаж. В это время суток вы наверняка ни с кем не столкнетесь, однако из соображений безопасности наденьте маску только перед тем, как постучитесь в дверь сто шестой квартиры. В остальном правила не изменились.

* * *

В лифте, сплошь исписанном оскорблениями и угрозами, он проверил обойму. Между восьмым и девятым этажом лифт явственно замедлил движение, затем свет сделался тусклым, после чего и вовсе погас. На одиннадцатом обе двери автоматически открылись в полнейшую темноту, куда Люка вышел в черной маске на лице и с зажатым в кулаке оружием. За минуту и тридцать семь секунд он убил шесть человек.

* * *

В нескольких метрах от него человек в белой маске, как добросовестный церемониймейстер, беспокоился о судьбе той, что уже добрых четверть часа орала в задней комнате. Дурное обращение допускалось, даже могло включаться в запросы некоторых гостей. До определенного предела персоналу можно