Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Похоже на одну из игр, которые бывают на салфетках в закусочных, – говорит Билл, взглянув на чертеж через плечо Йена. – Надеюсь, ты не хочешь сказать, что я готовлю как в закусочной – хотя в хорошей закусочной нет ничего плохого.

– Билл, – с укором произносит Аника, – хочу, чтобы ты знал: это классический древний лабиринт, будь он в семь этажей проклят.

– Пусть будет проклят, правильно, – соглашается Билл. – Я бы не хотел в таком заблудиться. Где он расположен?

– Думаю, где-то здесь, – говорит Йен.

План больше похож на карандашный набросок виллы: те же три этажа в виде лабиринта. Но, в отличие от чертежа на другой стороне, здесь под самым нижним этажом имеются дополнительные уровни, уходящие вглубь скалистого утеса. В центре чертежа изображена голова быка – Минотавра.

– Ничего похожего я здесь не встречал, приятель, – говорит Билл.

– Это может быть просто фантазия, – предполагаю я. – Аргос просто был одержим идеей лабиринтов. Что он там говорил про них?

– Мы все должны пройти лабиринт… – вспоминает Йен, – чтобы «познать свою истинную сущность».

– А «минотавр более чем оправдывает существование лабиринта», – добавляю я.

– По-моему, это уже Борхес, – откликается Йен.

– А по-моему, это чушь собачья, – говорит Билл. – Держу пари, Аргосу просто нравилось думать, что его вилла стоит поверх древнего лабиринта, а он – восседающий на вершине призовой бык.

– А вдруг это правда? – произношу я и чувствую, как от пальцев ног к макушке пробегает дрожь, как будто далеко внизу подо мной что-то завибрировало. Я смотрю себе под ноги, внутренне готовясь к тому, что подо мной сейчас разверзнется земля и всех нас поглотит некая голодная пасть на дне зияющей пропасти, – и вскоре ловлю себя на том, что мой взгляд блуждает по линиям мраморного покрытия.

– Это и есть лабиринт, – говорю я, указывая на узор из черного и белого мрамора.

– В здании такой же узор, – откликается Аника. – Помню, когда я выпивала лишнего, у меня всегда кружилась голова при взгляде на пол.

– Да, ну и что? – отвечает Билл. – Мы знаем, что Аргосу нравился этот узор. Он здесь на всем: на тарелках, столовом серебре, дверных табличках. Элени говорит, он верил в то, что узор приносит удачу.

– Элени! – Ко мне вдруг возвращается то тревожное чувство, которое посетило утром, и я спрашиваю у Билла: – Ты не проверял, как там она?

– Я подумал, что мы ей и так надоели и ей нужно немного поспать. Да я и сам дрых весь день.

– Дай мне ключ, пожалуйста, – прошу я Йена. Шагнув с террасы в здание виллы, я чувствую, как по спине у меня ползут мурашки дурного предчувствия, а также осознания, что я сейчас иду по лабиринту. Все мы ходили по нему с того самого момента, как ступили на этот остров, – нет, даже раньше: с той минуты, когда получили приглашение со знаком лабиринта. Вот он опять, на бронзовой табличке на двери. Я одновременно стучу в дверь, вставляю ключ в замок и зову Элени – и голос у меня при этом такой же жалобный, как у маленькой совы, что кричит здесь по утрам. Как мы могли оставить ее на весь день одну? Прямо как в немудрящем ужастике…

Открыв дверь, я вижу, как Элени поднимается с постели.

– Ох, слава богу, а то я что-то испугалась…

– Что я покончила с собой? – спрашивает она, крестясь. – Не сомневаюсь, что именно этого хотела ваша «Немезида». Вот что я нашла под подушкой. – Она показывает янтарный флакончик с таблетками, на этикетке – имя Оливии Нокс.

– Как?..

– Кто-то решил, что меня нужно немного подтолкнуть. И да простит меня Бог, эта мысль не покидала меня с тех пор, как дочь пропала без вести. Но я лежала тут и думала о ней… – Взгляд Элени падает на фотографию на ночном столике. Снимок сделан, кажется, тем самым летом, когда мы были здесь. Джина сидит на террасе в окружении мраморных колонн на фоне моря, ее лицо залито золотистым светом, она улыбается в камеру – улыбается своей матери, которая, очевидно, ее фотографировала. В выражении ее лица есть некое упрямство: «видишь, мама, я добилась своего». – Я не верю, что она могла на столько лет оставить меня в неведении о своей судьбе. Сердце подсказывает мне, что она мертва, и я думаю, что она где-то здесь, на острове.

– Я тоже так думаю. – Я осторожно кладу руку на плечо Элени. – И, кажется, я знаю где.

Мне не приходится уговаривать Элени выйти на террасу. Мы решили никому не говорить о пузырьке с таблетками, который она нашла у себя под подушкой. Если «Немезида» все еще среди нас, пусть остается в неведении о том, что этот трюк раскрыт. Элени сменила свою униформу на белые брюки и красную блузку из газового полотна, в которых она выглядит моложе и как-то более дерзко. На террасе на нас поднимаются три пары глаз, и я встречаю эти взгляды, ища в них удивление. Но они, кажется, все удивлены – тому, что Элени присоединяется к нам, или тому, что она еще жива, – трудно распознать.

Неужели я действительно готова допустить, что «Немезида» – это Йен или Аника? Я бы скорее поверила, что это Билл… но Билл приехал в Грецию всего несколько дней назад, а Йен и Аника в это время уже были где-то поблизости. К тому же у Аники оказался универсальный ключ. Но какой у нее мог быть мотив убить Аргоса? Йен – тот в самом деле терпеть Аргоса не мог. Хорошо ли я знаю Йена, в конце концов? К тому же прошло столько лет…

Ощущение такое, что мозг мечется по лабиринту подозрений и сомнений. «Ему так угодно», – думаю я, как будто у лабиринта есть своя воля.

В ответ я пытаюсь сосредоточить внимание на рисунке лабиринта, который лежит на столе. А Элени берет в руки фотографию, которую мы оставили рядом.

– Я помню, когда был сделан этот снимок, – говорит она. – Какие мы все были молодые!

– Вы помните, когда нашли эту амфору?

– Да, конечно, – отвечает она. – Все были так взволнованы, особенно твой отец. Он сказал, что это находка мирового значения.

Я слышу в ее голосе профессорские нотки моего отца. Только не могу себе представить, чтобы мой отец не предал огласке эту находку и позволил обнаруженным