Код 93. Районы - Оливье Норек

– Знаешь, Кост, я прекрасно сознаю, что мне повезло: мое первое расследование, и оно уже… значительное?

– Как посмотреть… Если позволишь внести поправку, это, несомненно, расследование всей твоей карьеры. Жаль, что тебе оно выпало так рано: есть риск, что годы, отделяющие тебя от пенсии, покажутся тебе несколько пресными.

* * *

От солидной кованой ограды шла обсаженная деревьями аллея, флики оказались в затруднительном положении. Особняк предъявлял свои почтенные обветшалые интерьеры лишь тем, кто хорошо его знал; они же видели его только снаружи.

Привлеченный шумом двигателя, на крыльцо вышел Брис – «человек на всё». Де Риттер затормозила чересчур резко. Брис про себя отметил, что придется, не дожидаясь упреков мадам, пройтись граблями по гравию.

– Капитан Кост, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить с месье или мадам Сультье.

Брис напрягся:

– Мадам Сультье у себя. Что касается месье, это зависит от того, кого вы имеете в виду. Оба недоступны. Муж – месье Жак Сультье – умер, а сын в своем кабинете в Министерстве финансов. Соблаговолите следовать за мной, я сейчас о вас доложу.

Миновав несколько коридоров и множество комнат, Кост отказался от попыток мысленно картографировать местность и довольствовался тем, что просто следовал за провожатым. Вестибюль, будуар, малая гостиная, парадный зал – таких слов ему еще не приходилось записывать в протоколе по делу в Девяносто третьем департаменте.

Де Риттер же чувствовала себя неуютно в своей одежде; впервые ее толстая темно-синяя флисовая куртка показалась ей неудобной. В надежде остаться незамеченной, она спряталась за спину Коста.

Брис появился снова, позади кресла на колесах, в котором восседала пожилая дама. Неторопливая речь с неровной, отрывистой интонацией с первых слов делала ее моложе лет на двадцать.

– Кост, Кост… Нет, что-то не припомню. Может, вы друг комиссара Далерьё? Несколько дней назад они с генеральным прокурором пили чай в этой самой комнате.

Полицейский ответил ей уверенной улыбкой, которая ясно показывала, что ее блеф не сработал.

– Нет, мадам, мы из уголовной полиции Девяносто третьего департамента Сена-Сен-Дени.

– Тогда вы заблудились, – коротко усмехнувшись, заключила она.

– Совершенно верно, у нас, скорее всего, не было бы случая побывать в этом районе, если бы не необходимость поговорить с вами о вашей дочери Камилле.

– О моей дочери? Вы обворожительный мужчина, капитан, но полагаю, в мои почти восемьдесят было бы несколько неожиданно иметь двадцатидвухлетнюю дочь.

Брис принес кофе и подал печенья на блюде, украшенном золоченой прописной буквой «С». Де Риттер не знала, английский перед ней сад или французский, и даже не могла бы с уверенностью сказать, в патио она находится или на веранде. Она макнула пирожное в кофе, и песочное тесто с досадным всплеском исчезло в обжигающем напитке. Де Риттер поставила чашку на столик и раз и навсегда вознамерилась привлекать к себе как можно меньше внимания.

Она так и не поняла, каким образом Косту удалось заворожить старую богачку. Может, своим спокойствием. Наверняка отнюдь не глупым видом. Как бы то ни было, он попросил хозяйку рассказать о Камилле. С самого начала. Де Риттер, не в состоянии постоянно отслеживать ход его мысли, решила просто довериться ему. Марго Сультье начала свою историю торжественным тоном, подразумевая, что не стоит прерывать ее, пока не будет сказано последнее слово:

– Камилла не была желанным ребенком, и уж тем более ребенком, признанным отцом; Изабелла, моя младшая сестра, стала матерью-одиночкой. Пустота, оставленная мужчиной, в которого она была безумно влюблена, так никогда и не была заполнена. Рассудок сестры неумолимо помрачался по мере того, как она узнавала взгляд любимого в глазах Камиллы. Сестра умерла бы от горя, угасла бы, как огонь, но, к счастью для нее, ее судьба оказалась не такой тягостной. Она покинула нас в результате автомобильной аварии, довольно глупой, да и бывают ли они другими… Правда, жандармы так и не поняли, почему на покрытии прямой сельской дороги не осталось тормозного следа. Дерево, прервавшее движение автомобиля, было вырвано почти с корнем. Несколько месяцев спустя я получила опекунство над Камиллой, которой не было еще и года. Мое состояние, да и положение тоже, позволили мне дать ей хорошее воспитание. Двумя годами раньше я потеряла мужа, который скончался от рака, а мой старший сын Гаэль как раз уехал из дома, чтобы продолжить учебу, оставив меня с одним Люкой. Я понадеялась, что обязательства, связанные с появлением Камиллы, отвлекут меня от моих невзгод. Несомненно, вы сочтете меня циничной, но, похоже, история некоторых семейств состоит из одних несчастий.

Марго Сультье взглядом поблагодарила Бриса, который положил рядом с ее чашкой таблетницу.

– Для Люки, которому едва исполнилось шестнадцать, появление Камиллы было подобно весне, пришедшей в дом, давно позабывший такое время года. Люка впадал в ужасный гнев, когда я имела дерзость называть Камиллу «племянницей», так как с первых дней считал ее своей сестренкой. Я помню эту беседу в кабинете школьного психолога. Неподвижно сидя на стуле, Люка смотрел в пол. Психолог воспользовался образами запруженной реки и бремени любви, которую Люка не мог направить ни на покойного отца, ни на отсутствующего брата, ни тем более на меня. Признаюсь, я не большая поклонница выражения эмоций. Тем не менее я любила своих детей. Некоторым образом. По-своему. Разве так уж необходимо непрестанно целоваться, обниматься и разговаривать? Разве нельзя рассматривать сыновнюю любовь как данность?

Пожилая дама немного увлеклась, но быстро спохватилась и вновь заговорила спокойно:

– Как бы то ни было, я отказываюсь видеть в этом свою ответственность. В любом случае свою жизнь не пускают на ветер из-за недостатка нежности. Тогда у нас была няня-африканка; они очень хороши, по-матерински трепетные и тактильные. Однако каждый день, возвращаясь из коллежа, Люка отсылал ее, чтобы остаться с Камиллой вдвоем. Утром я находила его в ее комнате: он лежал рядом с ней настороже, будто верный пес. Под его сверхзаботливым крылом Камилла достигла подросткового возраста, но и тогда он запрещал мне открыть ей правду. Так что для того, чтобы рассказать девочке о ее настоящих родителях – об отказе отца признать ее и обстоятельствах смерти матери, – мне пришлось ждать, когда мы с ней останемся наедине. Люка так и не простил мне предательства, хотя поговорить с Камиллой, безусловно, было необходимо. Я считаю, что некоторые тайны со временем становятся еще тягостнее, а четырнадцатилетняя девушка в состоянии узнать и принять свою историю. Так меня