Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Но в ее паспорте – штамп трехдневной давности, – напоминает Аника.

– Удобно, – говорю я, – ведь это она попросила нас всех оставить наши. А что, если она подделала штамп? Оливия всю жизнь писала детективные романы; как раз так поступил бы один из ее персонажей…

На лице Аники появляется легкая улыбка.

– Ты говоришь так, словно читала их.

– Читала, – признаюсь я. – В общем-то, первые книжки были неплохими – похуже, чем серия про сыщика Пифагора, но с фантазией и продуманным сюжетом, – а потом она начала повторяться. По-моему, в одной из книг обозленный убийца собирает своих врагов на острове, чтобы от них избавиться. Из всех нас у нее больше всего навыков, чтобы спланировать нечто подобное, даже несмотря на слабую память. А если она правда сходит с ума, то вполне способна на такой безумный поступок.

– Неплохая версия, мистер Холмс, но тогда ей пришлось бы подделать на своем телефоне все фотографии с датами.

– Откуда ты знаешь, что у нее в телефоне?

– Подсмотрела, когда она выходила в туалет.

– Ловко, – говорю я с невольным уважением. – И что там?

– Куча тегов в соцсетях – а у нее действительно масса преданных читателей, – а также десятки фотографий с мероприятий в библиотеках, книжных магазинах и клубах за последние полгода. Память она, может быть, и теряет, но по-прежнему пашет как троянский конь. На прошлой неделе она была на встрече с читателями в библиотеке на Уэст-Палм-Бич. Миллион селфи с фанатами. Она никак не могла слетать в Грецию и вернуться.

– Но это и не Билл. Я только что подслушала их с Оливией разговор, когда он отдавал ей свой паспорт. Последние две недели он был в Женеве. Он показывал ей фотографию поместья миллиардера, у которого работал. А ты, между прочим, не отрицаешь, что с прошлой недели была в Греции. Как и Йен.

– Значит, ты думаешь, что мы с ним приехали, чтобы убить Аргоса? Зачем нам это? Я вообще пятнадцать лет не виделась с Йеном.

– Он читает твои посты в соцсетях, – замечаю я.

– Как и ты, судя по всему, – улыбается Аника. – Если честно, я думаю, что он отслеживает мои посты в надежде встретить где-нибудь в комментах тебя.

Она бросает взгляд на гребень, где стоит, дожидаясь нас, Йен. Он машет нам рукой; рукав его поношенной белой рубашки задирается до локтя, обнажая загорелое мускулистое предплечье, волосы на солнце отсвечивают золотом. Лицо его скрыто в тени надвинутой на лоб шляпы, и что оно выражает, непонятно.

– По-моему, на самом деле он здесь только из-за тебя. Зачем ему убивать Аргоса и наказывать всех нас? – продолжает Аника.

– Разве ты забыла, как он возненавидел Аргоса в конце? – спрашиваю я, вспомнив, как за несколько дней до окончания семинара Йен вернулся с еженедельного собеседования с Аргосом злой и расстроенный. – Он назвал Аргоса чудовищем, а всех нас – дураками за то, что мы потакаем Аргосу и слушаемся его.

– Он был прав. Ты этого не замечала, потому что была любимицей Аргоса, но Йену на последнем собеседовании он наговорил гадостей. Он сказал, что тот всегда будет в тени отца. А мне сказал, что я добьюсь успеха…

– Бедненькая! – успеваю я вставить.

– …но обречена писать одну и ту же проклятую книгу, вновь и вновь, как тот дурак со своим камнем – и он оказался прав!

Я с удивлением вижу на глазах Аники слезы, но потом вспоминаю, что она как-то раз призналась, что способна плакать на заказ.

– Возможно, это было самоисполняющееся пророчество. Он тебя закодировал. Тебе было проще не пытаться написать что-то новое, потому что Аргос запретил.

Она сердито смотрит на меня, но не пытается опровергнуть мои слова, а кивает:

– Ты права. Точно так же тебе было проще играть роль преданной.

– Что? Ты думаешь, мне так хотелось увидеть, как моя лучшая подруга целуется с моим парнем?

– У тебя после этого появился повод спрятаться под отцовское крылышко и не пытаться стать писательницей. Жить так, как советовал отец.

– У моего отца случился инсульт, – холодно отвечаю я. – Я должна была за ним ухаживать.

– Да, это достойно уважения, но ты могла бы продолжать писать. Тебе не нужно было прятаться в музее и сидеть там сиднем. Тебе не надо было отгораживаться от нас с Йеном.

– Так почему я все это делала, как вы думаете, доктор Фрейд?

– Потому что ты боялась пойти по маминым стопам. Пребывание здесь, на острове, и то, что ты написала о своей матери, что-то вскрыло в твоей душе. И ты испугалась этого. Написанная тобой книга превратилась в нечто иное – в драму мести о женщине, которая наказана за то, что осмелилась захотеть жить по-настоящему. А писать дальше ты не смогла, потому что не хотела взглянуть правде в глаза.

– Так в чем же эта правда, Аника? Что ты вообще знаешь о том, почему моя мать покончила с собой и каково мне было после этого, и о том, какую жизнь я после этого должна вести? Может быть, вести тихую размеренную жизнь директора музея – это для меня самое лучшее и безопасное!

Не слушая больше Анику, я отворачиваюсь и бросаюсь вверх по тропинке. Какое нахальство – думать, что она что-то знает о моей жизни! Когда я добираюсь до Йена, он сообщает, что лучше спускаться к бухте со стороны храма, а не отсюда.

– Тропинка здесь довольно крутая… – начинает он.

– Но мы же в прошлый раз здесь ходили, – отвечаю я и так неосторожно прохожу мимо него, что меня заносит на крутом спуске. Йен хватает меня за руку, чтобы я не упала.

– Осторожно, – произносит он, и я чувствую на шее тепло его дыхания. – До земли тут далеко лететь.

Глядя на крутую тропу, вьющуюся по восточному склону гребня, я чувствую холодок в животе, но стряхиваю руку Йена и иду дальше, лишь немного замедлив шаг. Йен с Аникой следуют за мной. Любой из них может легко столкнуть меня со скалы, но эта мысль меня не тревожит. Во мне все кипит из-за вердикта Аники о моей жизни. «Чушь какая, – уверяю я себя. – Отец назвал бы это псевдопсихологией». Аника не знает самого элементарного – ни обо мне, ни о моей матери, ни о том, каково это – наблюдать, как мать сходит