Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Прямо мечи на орала, – сказала мистеру Дженкинсону Гвендолен.

Тот радушно приветствовал ее, предложив чаю «или рюмочку портвейна?» Она отказалась от того и другого.

Как она и подозревала, дело свелось к нескольким подписям и нескольким бумажкам. Никаких скрытых тайн, никаких волшебных неразменных монет. Гвендолен не удержалась и посетовала на потерю (кражу!) всего, что такими трудами нажил ее отец, и мистер Дженкинсон сказал:

– Что ж, мисс Келлинг, возможно, сейчас самое время получить доступ к трасту.

Трасту?

– Трасту, который учредил ваш отец. Меня всегда интересовало, почему вы так долго не трогали его.

Трасту? Приготовься удивиться!

Он объяснил терпеливо, будто ребенку. Ее отец основал дискреционный траст для своих детей. После смерти отца каждый из них должен был получить равную долю по достижении двадцати одного года. Пять тысяч фунтов.

Пять тысяч фунтов?

– Каждому.

Каждому?

Он нахмурился:

– Вы правда не знали? Ваша матушка не сказала? Я писал вам об этом.

Мать знала? Она украла (другого слова не подберешь) письма, адресованные Гвендолен?

– Естественно. Она не могла распоряжаться этими деньгами, но знала об их существовании. И конечно же, – продолжал поверенный, – согласно условиям траста, в случае смерти одного из детей деньги делятся между остальными. Гарри и Дикки умерли задолго до своего двадцатиоднолетия (мои искренние соболезнования, кстати, мисс Келлинг), так что их доли остались нетронутыми. Когда погиб Гарри, его долю унаследовали вы и Дикки, а когда погиб Дикки, вы унаследовали и его долю. Так что всего у вас пятнадцать тысяч фунтов.

Пятнадцать тысяч фунтов?

– Ваш отец зарабатывал большие деньги, пока был жив.

Пятнадцать тысяч фунтов? Мать знала, что где-то в банке лежат пятнадцать тысяч фунтов – нет, не «где-то», а на депозитном счету в Йоркширском Пенни-Банке на Кони-стрит, если точно. Неужели отец был провидцем? Знал, что жене-дуре нельзя доверить и ломаный грош, не то что все состояние?

– Удивительно, почему ваша матушка ничего не сказала, – сказал мистер Дженкинсон.

– Да, удивительно, – согласилась Гвендолен, хотя на самом деле знала почему.

Гвендолен с деньгами стала бы независима. Гвендолен с деньгами могла бы бросить мать – несмотря на обещание отцу – и начать жить по собственному разумению. Гвендолен с деньгами не была бы прикована к матери узами бедности. Гвендолен с деньгами была бы свободна. Мать предпочла прозябать в убогой нищете, лишь бы не потерять рабыню-приживалку.

– А дом, что, если я продам дом?

– Думаю, вы выручите самое меньшее три тысячи фунтов. Это прекрасный дом.

– И в банке пятнадцать тысяч фунтов? – (На соседней улице!) – Вы уверены?

– Плюс набежавшие проценты, разумеется.

– Если вы не возражаете, мистер Дженкинсон, пожалуй, я все-таки выпью тот портвейн.

* * *

Гвендолен отпраздновала как следует: прошла пешком до ресторана «У Терри» на площади Святой Елены и пообедала там в гордом одиночестве. Она устроила пиршество: суп из бычьих хвостов, курица в белом соусе и трайфл, пропитанный хересом. Она теперь обеспеченная женщина. От богатства к лохмотьям и снова к богатству. Она так сильно радовалась, что почти стыдилась этого.

Она не хотела быть ни скупой, ни расточительной, но ей хотелось заставить деньги работать. Реинвестировать во что-то надежное или, может, в производство, только чего-нибудь другого, не проволоки. Или открыть магазинчик. В Лондоне она проходила мимо нескольких заведений, принадлежащих женщинам. Шляпный салон «У Одри», ателье мод «У Барбары», цветочный «У Джин». Можно открыть «У Гвендолен», подумала она, в Йорке или Харрогите; впрочем, она, хоть убей, не могла придумать, чем бы хотела торговать. Одно можно сказать точно – ее заведение не будет унылым. Время уныния прошло.

* * *

Гвендолен вышла из «Либерти» и влилась в толпу, снующую между магазинами. В отделе дамской моды она обзавелась прекрасным новым гардеробом, но пока еще была одета в прежний костюм библиотекарши: твид и шерсть. В магазине обещали упаковать ее покупки и доставить в «Уоррендер» сегодня же, так что Гвендолен осталась свободной и могла гулять по Риджент-стрит без обременения, не считая сумочки. Сумочка тоже была старая – потертая, изношенная.

Гвендолен пропустила ланч в «Уоррендере» – небольшая потеря, так как в этот прием пищи постоялиц кормили сэндвичами. Бедствующие набрасывались на них, как волки, стараясь ухватить лучшие – с яйцом и кресс-салатом, с вареной ветчиной – и оставить бутерброды с рыбной пастой в качестве утешительного приза для опоздавших.

Двинувшись дальше по Риджент-стрит, Гвендолен миновала мужчину, играющего на корнете, – уличного музыканта – на тротуаре перед магазином «Хэмли». Глаза музыканта закрывали непроницаемые темные очки, а к футляру от инструмента была прислонена картонка с безыскусной надписью: «Ослеп на войне». Не дилетант – на самом деле он играл неожиданно хорошо, на профессиональном уровне. В футляре, перевернутом перед ним в качестве чаши для подаяний, лежала лишь горстка полупенсовиков.

Гвендолен замедлила шаг, а потом окончательно остановилась, чтобы лучше слышать. Корнетист играл «Дуй, ветер южный»[39], очень красиво. Гвендолен, пожалуй, не слыхала мелодии печальней – разве что «Вечерняя зоря», но та по самой своей природе была воплощением скорби и меланхолии[40].

Мелодия мало помогала музыканту, никто не бросал ему монет, и он сменил тактику, перейдя к англиканским гимнам. «Друг мой лучший, Иисусе». Этот гимн тоже звучал невероятно скорбно. Гвендолен раньше не думала, что корнет может быть таким жалобным. Она подумала, не попросить ли музыканта сыграть «Я хочу счастья», – бедняга заработает чуть побольше.

Друг мой лучший, Иисусе. (Правда ли это? – задумалась Гвендолен. Если она когда-то и верила, то сейчас определенно утратила веру.) На мелодию этого гимна солдаты пели свои собственные тексты, и его можно было услышать повсюду. «Вот бы кончилась войнушка». Однажды Гвендолен слышала, как эту песню исполняла воодушевленным хором разношерстная группа раненых – ходячих и на носилках, – эвакуируемых домой на санитарном поезде, который она сопровождала в Булонь.

В этом варианте были слова, которых не услышишь в смешанной компании, – не только «чертов», но и «жопа», и «трахнуть», – и, заметив Гвендолен, все солдаты смущенно заухмылялись и виновато, скомканно отсалютовали, бормоча один за другим, как на перекличке в строю: «Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Как будто после – к тому времени – многих лет на фронте ее все еще могли шокировать слова. (Она не была медсестрой, но для солдат они все были сестрами.) Кое-кого из них, лежачих, ей довелось мыть в постели: можно было бы подумать, что это смутит их сильнее, чем сказанная в присутствии женщины «жопа» или «говно». Или, уж если на то