Осень возмездия - Андреас Грубер

У него было к этой женщине множество вопросов, но они могли подождать, пока они сядут у него в кабинете за чашкой кофе.

— Через несколько дней вам нужно будет приехать еще раз.

Майке подчеркнула каждый слог. Похоже, она все еще не поняла, что Микаэла понимает каждое слово. Немногословность вовсе не означала глупости.

Лоб Микаэлы прорезали складки.

— У меня нет денег еще на одну поездку из Берлина.

Она говорила на хорошем немецком, хоть и с резким чешским акцентом.

— Билет в одну сторону на ICE стоит сорок семь евро. Уж вы, наверное…

— Мой муж безработный. Я работаю уборщицей.

— Ну что я могу сказать? — Майке непонимающе пожала плечами. — Вам придется приехать. У уголовной полиции наверняка будут еще вопросы. Кроме того, вам нужно будет заняться перевозкой тела, когда мы его отпустим. Или ее должны похоронить здесь, в Лейпциге? Вы…

Пуласки перебил ее:

— Предлагаю обсудить это у меня в кабинете. У меня к вам все равно есть несколько вопросов. Это займет всего час. А потом мы наверняка найдем способ, чтобы комиссариат возместил вам расходы на дорогу. Согласны?

Микаэла кивнула.

Эта женщина ему нравилась.

— Вы голодны?

Она покачала головой.

— Хотите чего-нибудь выпить?

Она снова покачала головой.

Пуласки перехватил недоуменный взгляд Майке. С одной стороны, она проводила столько времени с мертвыми, что с годами притупилась к чувствам живых. С другой — после работы она уже не раз ему звонила. Насколько ему было известно, Майке жила одна.

Привет, мой герой. Не хочешь выпить пива в каком-нибудь кабаке?

От Университетской клиники до Димитроффштрассе было всего пятнадцать минут пешком, но он всегда отказывался. Во-первых, он не пил пиво — только кофе, литрами, хотя кислотность у него и так зашкаливала.

А во-вторых, после смерти Карин он годами сидел дома один и пялился на ее фотографии, которые прятал от дочери в ящике стола. Теперь он уже пережил смерть Карин — но Майке просто была не той женщиной. Тем более странным для нее, должно быть, казалось сейчас, что он любезен с другими.

— Ладно, тогда я провожу вас к выходу, — сказал он.

Микаэла остановилась.

— Мне нужно еще кое-что… пожалуйста.

Пуласки обернулся к ней.

— Что именно?

— Фотография Натали.

Они с Майке переглянулись.

— Мы не нашли при вашей дочери удостоверения. Даже не знаем, как и когда она приехала из Берлина.

— Они уехали в Лейпциг год назад, — сказала Микаэла.

— Они? — переспросил Пуласки.

— Натали и ее младшая сестра Дана. Ей шестнадцать.

— У вас две дочери? — Пуласки удивленно посмотрел на нее. — Вы знаете, где они жили?

Микаэла покачала головой. Теперь она впервые посмотрела ему прямо в глаза — Вы нашли Дану?

— Нет.

Дело, похоже, оказывалось сложнее, чем он думал вначале.

— Вы можете дать мне фотографию Натали? — снова попросила она.

Пуласки раскрыл папку судмедэксперта и нашел снимок лица Натали. Волосы у нее еще были спутаны, а свет лампы для вскрытий отражался в мутных зрачках. Помедлив, он протянул Микаэле фотографию.

— Спасибо.

Она мельком взглянула на снимок, сложила его и сунула в сумку.

Всю дорогу обратно в Берлин Микаэла не отрывала глаз от фотографии и почти не замечала, как за окном проносятся платформы и павильоны ожидания. Только проводник выдернул ее из оцепенения.

Но едва она показала билет, стоимость которого ей действительно возместила уголовная полиция Лейпцига, как снова ушла в фотографию Натали.

Мутные глаза, впалые щеки, стеклянный, неподвижный взгляд, устремленный в далекое никуда. Кожа в синем свете секционной лампы, губы — еще более густого синего оттенка, словно их проморозили насквозь.

Почему это случилось с тобой?

Густые черные волосы Натали лежали вокруг лица растрепанными прядями, будто их разметал ветер. Микаэла больше никогда не сможет их расчесать. Никогда не погладит. Никогда не вдохнет их запах.

И самое страшное: она больше никогда не сможет обнять свою дочь.

Если бы она тогда не уговорила мужа согласиться на работу в Германии и вместе с дочерями перебраться в Берлин. Тогда с ним не случилось бы той аварии. Не было бы и ее второго брака.

Не надо было ей на это соглашаться. Надо было взять детей и вернуться в Чешскую Республику. Там, в худшем случае, она могла бы так же работать уборщицей, как и в Берлине.

В 17:05 она прибыла на Берлинский главный вокзал и сразу пересела на автобус до Груневальда — района вилл, где жили дипломаты, знаменитости и миллионеры.

Смеркалось. Зажглись уличные фонари, и огни витрин и светофоров проплывали мимо Микаэлы. Ее знобило. Чем дальше ехал автобус, тем больше пассажиров выходило, пока в салоне не осталось всего несколько человек.

Те, кто жил здесь, общественным транспортом не пользовались.

Чтобы чем-то себя занять, она написала эсэмэску Тимо.

Только сейчас вернулась — еще заеду к Хайнбрехтам. Потом домой. Люблю тебя.

Последняя фраза была ложью. Она давно уже не любила Тимо. С тех пор как он поднял руку на ее дочерей и обе сбежали из дома.

Но сейчас ей нужны были понимание и хоть немного тепла. Иначе она сорвется. Может быть, хотя бы сегодня вечером Тимо найдет для нее время — просто поговорит с ней или выслушает и даст выплакаться.

Большего она не хотела.

Автобус довез ее до Пюклерштрассе. Неподалеку от остановки располагалась вилла Хайнбрехтов: два этажа, балкон, веранда и маленький палисадник.

«Мерседес» хозяина дома стоял за коваными воротами, на подъездной дорожке, и казался там темным чудовищем. Только в кабинете господина Хайнбрехта горела настольная лампа; в остальных окнах отражался свет уличных фонарей.

Вообще-то Микаэла с самого утра должна была убирать весь дом, но визит берлинской уголовной полиции нарушил все планы. Сначала она решила, что полицейские хотят поговорить с хозяином, однако они пришли к ней.

В Лейпциге нашли тело вашей дочери. У коллег есть несколько вопросов. Если возможно, вам следует поехать в Лейпциг.

Она оставила в холле Хайнбрехтов рукописную записку и отправилась на вокзал. Поездка в Саксонию, визит в институт судебной медицины, допрос у этого Пуласки. А потом жизнь пошла своим чередом — по крайней мере, для всех остальных.

До того как вечером вернется хозяйка, Микаэла должна была хотя бы убрать посуду на кухне и перестелить кровати в спальне.

Дерьмо! — выругалась она про себя. Да, черт, и