Осень возмездия - Андреас Грубер

В углу стоял треножник с камерой. Красная лампочка мигала. Объектив был направлен на неё.

Что за больные вещи здесь происходят?

И почему я могу только поворачивать голову, а больше не могу двигаться?

Насколько она могла понять, ни руки, ни ноги не были связаны. И всё же она не чувствовала вообще ничего.

Тут за спиной раздался шорох.

— Да, я тебе соврал.

Голос Йо.

Она попыталась повернуть голову.

— Но в одном я сказал правду: я врач.

— Отпусти меня, извращённая свинья! — крикнула она.

— К сожалению, это невозможно. — Он обошёл её и встал перед ней. — Ты больше не сможешь ходить. У тебя сломан позвоночник. Ты парализована от шеи и ниже.

Сначала она не поняла этих слов.

Йо стоял перед ней в лакированных туфлях, чёрных костюмных брюках и с голым торсом. Каждый мускул на плечах, руках и животе был чётко очерчен. Грудь — выбрита и гладко блестела, как зеркало… а кожу покрывали огромные, отвратительные татуировки.

Они светились.

Контуры выглядели призрачно, будто под кожей у него горели винно-красные неоновые пластины. Отблеск отражался даже в стеклянной витрине.

На груди и животе был изображён скорпион, вставший в танце с поднятым жалом. Но страшнее всего было то, что рисунок казался чудовищно объёмным. Скорпион выглядел так, словно с болью прожигал себе путь сквозь внутренности Йо.

— Что ты сказал? — выдохнула она.

— Ты парализована, моя дорогая.

Она безуспешно попыталась пошевелить пальцами.

— Я упала?

Он покачал головой и хрустнул костяшками пальцев.

— Я сломал тебе третий шейный позвонок.

— Помогите! — закричала Карла так громко, как только могла.

Она не могла выгнуться, не могла поднять тело. Дыхание на мгновение отказало.

— Помо…!

Йо уже оказался над ней и затолкал ей в рот носовой платок. Она попыталась укусить его за палец, но он уже затянул ей рот кожаным ремнём.

Её тут же начало душить. Накатила паника.

Убери эту штуку из моего рта!

Слёзы потекли из уголков глаз. К горлу подступила тошнота, желудок свело.

— Успокойся. Дыши носом, спокойно, иначе потеряешь сознание.

Она попыталась не сглатывать судорожно и выровнять дыхание.

Это всего лишь кошмар. Такого не бывает на самом деле.

Кровь шумела у неё в ушах. Йо поднялся и исчез сзади, в темноте. Она видела только мерцающих скорпионов, которые двигались во мраке — на его груди, плечах и боках.

Потом он снова появился перед ней.

Не говоря ни слова, он поставил рядом с ней на пластиковую плёнку большой металлический чемодан и медленно открыл его.

Магазины в зале вылета Лейпцигского аэропорта пробуждались нехотя. Несколько лавок уже зазывали покупателей, но на большинстве витрин металлические шторы еще были опущены. Чертовски рано, подумал Вальтер Пуласки. К стойкам сдачи багажа катили чемоданы всего-то два десятка человек. Ему казалось: всякий раз, когда он приезжает сюда, пассажиров становится меньше. Люди теперь что, совсем перестали летать?

— Не делай такое лицо, папа!

Пуласки посмотрел на дочь. Невероятно, как быстро вырастает собственный ребенок.

Чем явственнее Ясмин становилась взрослой девушкой, тем болезненнее Пуласки ощущал собственный возраст. Уже пятьдесят четыре! Одиноким отцом он всё-таки сумел вырастить из Ясмин разумную молодую леди — и без жены, умершей восемь лет назад.

— Папа, ты обещал каждый день присылать мне эсэмэску.

— Да, обещал.

— И обещал сбавить обороты.

— Да. Ну всё, иди уже.

Ясмин вскинула брови.

— Помни про свои приступы астмы. Никаких лишних нагрузок, слышишь?

Он закатил глаза.

— Да, мама.

Взрослеют! Еще как!

Ясмин закинула рюкзак на плечо. Он потянулся было помочь ей с лямкой, но она опередила его. Поцеловала в щеку.

— Колючий, — укоризненно выдавила она.

Потом взяла свой чемоданчик на колесиках и направилась к паспортному контролю.

Со спины она напоминала ему мать: длинные каштановые волосы, узкие плечи и эта чуть подпрыгивающая походка. Ясмин выглядела не на пятнадцать, а старше… и это немного пугало его.

Но перемены, которые не пугают, — не настоящие перемены. На Ясмин были кеды, дизайнерские джинсы с дырками, красная клетчатая рубашка, шелковый шарф и ветровка. В волосах — солнечные очки.

Очки тебе не понадобятся, милая. На дворе октябрь.

Утро, правда, выдалось солнечным, но в следующие три недели погода обещала быть мерзкой, особенно в Шотландии. Едва ли выше пяти градусов. Он погуглил прогноз, но сказать ей не решился: Ясмин приняла бы это за попытку ее опекать.

За последние полгода их роли развернулись на сто восемьдесят градусов. Теперь взрослой была она — та, что заботится о нем. Ну не смешно ли? Но его болезнь и работа тревожили Ясмин, и Пуласки позволял ей командовать.

Глядя ей вслед, он к тому же чертовски гордился: она держала свою жизнь в руках и точно знала, чего хочет. А если замерзнет — у нее есть предоплаченная кредитка с пятьюстами евро, которую он ей выдал. В любой момент зайдет в магазин и купит куртку потеплее.

Через мгновение Ясмин исчезла за магазинчиками. Вот и всё. Ушла. Она чуть было не отказалась от трехнедельных языковых курсов в Эдинбурге: его приступы астмы снова участились. Но это была ее большая мечта, а он не хотел ее разрушать. Пуласки достал из кармана ингалятор и вдохнул лекарство.

Она не обернулась, но он знал: где-нибудь там, за вращающейся стойкой, Ясмин сейчас незаметно выглядывает, проверяя, долго ли он еще простоит у паспортного контроля.

Он повернулся и пошел через зал. Рядом плавно полз вверх эскалатор. Пуласки собирался сесть на скамейку и дождаться, пока на табло подтвердят вылет рейса на Эдинбург. Но зазвонил мобильный.

Господи. Ясмин, наверное, уже не терпится с ним поговорить.

Он вытащил телефон из куртки. Но это была не Ясмин, а управление.

— Пуласки.

— Привет, Вальтер. — Это был Хорст Фукс, его начальник. — Твоя малышка уже в самолете?

— Только что прошла паспортный контроль.

— Отлично, значит, ты снова на службе… В Эльстерском бассейне, под Цеппелинбрюкке, стоит лодка.

— И? — спросил он, хотя ответ уже угадывал.

— В гребном винте застрял труп молодой женщины.

Вода Эльстера текла под Цеппелинбрюкке медленно, будто черный ковер. Над рекой висела тончайшая пелена тумана. Солнце как раз скрылось за облаками, и серое небо делало воду еще более