Рассказы - Ричард Мэтисон

— Новый чек для Шэггли, — приказал он, после чего швырнул отломившуюся клавишу через плечо.

В половине четвертого он отнес сочинение в кабинет Р. А., где и оставил.

В четыре издатель уже смеялся и плакал над ним, потирая скрюченными пальцами шершавую лысину.

Старый горбун Дик Аллен уселся перепечатывать рассказ Шэггли в тот же день. Перед взглядом из-под зеленого козырька выстраивались сцены рассказа, размытые слезами счастья. Мокрый кашель перекрывал деловитый стук пишущей машинки.

Рассказ очутился на прилавке вскоре после шести. Хозяин киоска со шрамом на лице, шаркающий усталыми ногами, перечитал рассказ шесть раз, прежде чем, с большой неохотой, предложить его покупателям.

В полседьмого по улице захромал маленький плешивый человечек. После тяжелого рабочего дня он вполне заслужил отдых, думал он, останавливаясь у газетного киоска на углу, чтобы купить какое-нибудь чтиво.

Он ахнул. Святой Георгий, новый рассказ Шэггли! Какая удача!

И всего один экземпляр. Он оставил четвертак сверху для продавца, который куда-то отлучился.

Человечек понес рассказ домой, неловко волоча ноги мимо похожих на скелеты развалин (странно, до сих пор никак не снесут эти сгоревшие дома!), и читал на ходу.

Он закончил раньше, чем пришел домой. За ужином он прочитал рассказ еще раз, покачивая бугристой головой из стороны в сторону, весь во власти магии, сотворенной человеком. Рассказ воодушевляет, решил он.

Но хватит на сегодня. Настало время все разложить по местам: крышку печатной машинки, поношенное пальто, потертый полосатый пиджак, зеленый козырек, почтальонскую фуражку и кожаную сумку.

К десяти он уже спал; ему снились грибы. А утром он в очередной раз задавался вопросом, почему эти признанные авторы никогда не сравнят облако с грибом-поганкой.

К шести утра Шэггли, позавтракав, уже сидел за пишущей машинкой.

«Это рассказ, — написал он, — о том, как Рас встретил прекрасную жрицу Шагли и она полюбила его».

Перевод: Елена Королева

В то утро он заговорил по-французски.

Без всякого предупреждения. В шесть пятьдесят, как обычно, зазвонил будильник, и они с женой проснулись. Фред дотянулся затекшей после сна рукой до кнопки и выключил звонок. На мгновение в комнате стало тихо.

Потом Ева отбросила одеяло со своей стороны, а Фред со своей. Он свесил с кровати ноги со вздувшимися венами и сказал:

— Bon matin[20], Ева.

Последовала недолгая пауза.

— Чего?

— Je dis bon matin[21].

Ева обернулась и посмотрела на него; ее ночная рубашка зашелестела.

— Что ты сказал?

— Я всего лишь сказал, с доб…

Фред Элдерман уставился на жену.

— А что я сказал? — шепотом спросил он.

— Ты сказал что-то вроде «бормотень» или…

— Je dis bon matin. C’est un bon matin, n’est-ce pas?[22]

Он заткнул себе рот кулаком с таким звуком, с каким быстро летящий мяч ударяется в перчатку ловца. Глаза над костяшками пальцев округлись от страха.

— Фред, что это было?

Он медленно отнял кулак ото рта и машинально провел пальцем по окруженной венчиком волос лысине.

— Не знаю, — испуганно проговорил он. — Похоже на какой-то… какой-то иностранный язык.

— Но ты же не знаешь иностранных языков.

— В том-то и дело.

Они сидели и беспомощно смотрели друг на друга. Фред бросил взгляд на часы.

— Нам лучше одеться, — заметил он.

Ева слышала, как Фред напевал в ванной: «Elle fit un fromage, du lait de ses moutons, ron, ron, du lait de ses moutons»[23], но не решилась окликнуть его, пока он брился.

За утренним кофе Фред что-то пробормотал.

— Что? — невольно вырвалась у нее.

— Je dis que veut dire ceci?

Ева едва не подавилась кофе.

— Я хотел сказать, — ошеломленно объяснил он, — что это означает?

— Да, что это означает? Ты никогда не говорил на иностранных языках.

— Я знаю, — ответил он, не донеся тост до открытого рта. — А что… что это за язык?

— По-м-моему, з-звучит как французский.

— Французский? Но я не знаю французского.

Она отхлебнула еще кофе и слабым голосом произнесла:

— Теперь знаешь.

Он опустил глаза на скатерть и пробормотал:

— Le diable s’en méle[24].

— Что, Фред? — спросила она, повысив голос.

Он испуганно посмотрел на нее:

— Я сказал, что здесь замешан дьявол.

— Фред, ты…

Она села прямо и глубоко вздохнула:

— Фред, не богохульствуй. У этого должно быть разумное объяснение.

Ответа не последовало.

— Фред, разве не так?

— Конечно, Ева. Конечно. Но…

— Никаких «но»! — заявила она и торопливо продолжила, словно боялась остановиться: — Так какое может быть разумное объяснение тому, что ты заговорил по-французски ни с того ни с сего?

Она сжала тонкие пальцы, а он неуверенно покачал головой.

— Ну хорошо. — Ева замолчала, обдумывая, что сказать дальше. — Давай разберемся.

Они молча посмотрели друг на друга.

— Скажи что-нибудь, — попросила Ева. — Давай… — Она опять остановилась, подыскивая слова. — Давай посмотрим, что у нас…

Ее голос затих.

— Что-нибудь сказать?

— Да, попробуй.

— Un gémissement se fit entendre. Les dogues se mettent à aboyer. Ces gants me vont bien. Il va sur les quinze ans…[25]

— Фред!

— Il fit fabriquer une exacte représentation du monster[26].

— Фред, остановись!

Он замолчал и растерянно посмотрел на нее.

— Что… что ты сейчас сказал, Фред?

— Я сказал: «Послышался стон. Залаяли собаки. Эти перчатки мне подходят. Ему скоро исполнится пятнадцать лет и…»

— Что?

— И он сделал точную копию чудовища. Sans même l’entamer.

— Фред?

— Без единой царапины, — с несчастным видом добавил он.

В этот ранний час в кампусе было тихо. По расписанию занятий в семь тридцать начиналась только лекция по экономике, да и то в Белом кампусе. А здесь, в Красном, не было слышно ни звука. Через какой-нибудь час дорожки заполнит говорливая, смеющаяся, топочущая орда студентов, но пока здесь было спокойно.

Куда менее спокойный Фред Элдерман брел вдоль восточной стены кампуса к административному зданию. Оставив обеспокоенную Еву дома, он пытался по дороге на работу во всем разобраться.

Что с ним случилось? Как долго это уже продолжается?

«C’ est une heure»[27], — подсказал его внутренний голос.

Фред сердито покачал головой. Это было ужасно. Он отчаянно пытался понять, как это могло случиться, но ничего не мог придумать. Это какая-то бессмыслица. Ему было пятьдесят девять лет, он служил уборщиком в университете, не имел никакого образования, о котором стоило бы упомянуть, и жил самой обычной, тихой жизнью. Пока однажды утром