Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Остров. И на востоке — люди с лодками, которые к нему приходят. Двое.

А теперь у меня в руках был шнур с узлами двух родов, с десятичным счётом, с четырьмя товарными позициями и с отдельным участком, помеченным человеческим волосом.

Такой шнур делают не для одного острова.

Для одного острова хватило бы памяти.

Шнур делают тогда, когда островов много и всех не упомнить.

Про время я спрашивал в последнюю очередь, и это, наверное, была ошибка, но к тому моменту я уже плохо соображал.

Я спросил: когда.

Он показал на север — туда, откуда весь день дул ровный сухой ветер, — и сделал ладонью то же самое движение, которое неделю назад сделал Акар: подержал на весу и медленно опустил. Когда ляжет.

Я показал на солнце и стал загибать пальцы: сколько раз?

Он не ответил.

И вот тут заговорила Тисса.

Она сказала фразу — не мне и не ему, а Кинту, — и в этой фразе я разобрал имя Тавво и число. Кинт переспросил. Она повторила.

И повернулась ко мне.

— Тавво сказал четыре, — сказала она.

Я кивнул. Я это помнил. Я это записал в первый же день: он загибал пальцы, вышло четыре, и я тогда решил, что четыре лодки.

Я носил это число в голове месяц. Я на него закладывался, когда считал силы. Я говорил его Кинту.

Она сказала ещё несколько слов, я не понял, попросил повторить.

Она повторила медленнее и показала руками: ночь. И ещё раз: ночь. И ещё. Четыре ночи.

Я сидел на земле в чужом загоне и очень тихо, очень аккуратно складывал, что произошло.

Тавво в тот день, три недели назад, лежал в доме и говорил двадцать минут, и полкомнаты его слушало, и я стоял в углу и не понимал ни звука.

Я тогда считал жесты.

Он трижды показал на юго-восток. Один раз развёл ладони. Дважды загибал пальцы: на одном месте вышло четыре.

Четыре.

Я не знал ни одного слова. Я видел четыре пальца. И я записал: четыре лодки.

Не «четыре чего-то». Не «число четыре, значение неизвестно». Четыре лодки.

Он говорил, что его держали четыре ночи.

Про то, что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, мне говорили на третьем курсе.

Я вспомнил это в первый же день, стоя в углу того дома. Вспомнил дословно, подумал, что сказано верно, — и тут же сделал ровно то, о чём было сказано.

Месяц. Я месяц ходил с числом, которое сам себе выдумал, и ни разу его не проверил, потому что оно было моё и потому что оно ни разу мне не помешало.

Числа, которые не мешают, никто не проверяет.

Я тогда сделал единственную полезную вещь, которую можно было сделать: сел и переписал заново всё, что у меня было в голове, разделив на два столбца.

Видел сам.

Створ на Кунде. Кострище со смолой. Ответный огонь. Тайник в Ниппе: пища и вода на двадцать пять человек, восемь уключин чужого образца. След обуви. Подвеска Сарно. Четыре кучки на кладбище. Одиннадцать пустых питт. Шнур: сто сорок четыре, тридцать восемь, двенадцать, шесть. Проход в Ниппе двенадцать метров, гряды, щель в правой.

Мне сказали.

Три лодки — или «несколько». Две большие. Придут, когда ляжет ветер. Дань втрое. Мерсо ходит на мыс двенадцать лет. Сарно ушёл сам.

Первый столбец был короче. Он всегда короче.

Про детей он заговорил сам, ближе к вечеру, и заговорил охотнее, чем про лодки.

Я спросил про шестерых с волосом: кто? Как выбирают?

Он ответил, и Кинт перевёл, и переводил он медленно, потому что ему было тяжело.

Взрослых берут по счёту. Кто должен — того и берут, это остров решает сам, им безразлично.

А детей берут отдельно.

Детей берут не в счёт.

Я не понял и переспросил.

Он ответил ещё раз, короче. Кинт с Тиссой собирали эти несколько слов долго и собрали половину: детей берут сверх счёта — и держат.

Держат. Не «увозят», не «продают». Держат.

Я спросил зачем.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, спросившего, зачем лодке якорь, и не ответил — то ли не счёл нужным, то ли не нашёл слов, которые я пойму.

Я записал это себе отдельной строкой, поперёк всего остального, и полтора месяца носил, не понимая, что там написано.

В загоне стало очень тихо и без объяснений.

Тисса вышла из загона на середине объяснения.

Я нашёл её через полчаса за домом. Она сидела на корточках у стены, и лицо у неё было сухое.

Я сел рядом и ничего не сказал.

Через несколько минут она спросила — не поворачиваясь:

— Сарно был взрослый.

Я кивнул.

— Взрослых берут по счёту.

Я опять кивнул. Она помолчала.

— Значит, он не залог. Значит, его не держат.

И вот тут я не кивнул.

Потому что она была права, и потому что из этого следовало ровно одно, и мы оба это понимали, и говорить это вслух было незачем.

Последнее случилось поздно вечером.

Я пришёл в загон в третий раз, потому что мне надо было спросить одну вещь и я откладывал её весь день.

Я показал ему на запад — в сторону обрывов и Ниппы. И спросил:

— Туда?

Он посмотрел на меня.

И вот тут он в первый раз за сутки задумался — по-настоящему, я видел, как он взвешивает, — и потом принял решение и стал говорить, и говорил долго, и это была самая длинная его речь