Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я лежал на соломе, перебирал это всё и чувствовал себя человеком, который наконец занялся своим делом.

А утром пришёл в загон, сел напротив, и он заговорил первым.

Он не молчал.

Он говорил охотно. Он говорил много. Он говорил четыре часа подряд, с перерывами на воду, и к середине дня я понял, что моя главная задача — не вытянуть из него сведения, а разобраться, зачем он мне их отдаёт.

Потому что человек, у которого вчера убили двоих и который сидит связанный в чужом загоне, не рассказывает четыре часа просто так.

Зачем — я понял только к ночи. Но одно отметил сразу, в первые же полчаса: он сидел связанный и не вёл себя как пленный. Так сидит человек, который приехал по делу и делает дело.

Звали его — я так и не выяснил.

На вопрос об имени он ответил длинно и весело, Кинт перевёл как «человек с лодки», и я решил, что настаивать не буду.

Про себя я звал его Шрам, потому что через левую бровь у него шёл старый рубец, разделявший её надвое.

Лет тридцать пять. Крепкий, сухой, с плечами гребца, но не только гребца — с развитой спиной и с ладонями, где мозоли лежали не там, где у наших. Наши тянут весло. У этого были стёрты бугры под большим и указательным.

Он много работал чем-то, что держат в кулаке.

Про язык надо объяснить отдельно, иначе дальнейшее будет непонятно.

Он говорил на двух.

Свой. Тяжёлый, с длинными гласными, с обилием «х» и с окончаниями, которых у наших нет вовсе. Кинт понимал в нём примерно половину — он трижды ходил с торговцами на восток и подцепил, как подцепляют язык на рынке: числа, товары, «дай», «мало», «когда».

Половину. И половина эта была бытовая.

Наш. Островной. Он его знал — знал хуже меня, что меня, признаться, порадовало, потому что впервые за всё это время я оказался не худшим в комнате.

Слов сто пятьдесят, из них половина торговых.

Так что цепочка выглядела так.

Я спрашиваю на своих двухстах восьмидесяти. Кинт переводит на нормальный островной. Шрам понимает своими ста пятьюдесятью, отвечает на них же — и, когда не хватает слов, срывается на свой, и тогда Кинт ловит половину, а Тисса, которая восточную речь понимает лучше Кинта, ловит из этой половины треть.

Четыре человека. Три перевода. На каждом переводе теряется треть.

Я в первый час честно попробовал работать так, как привык.

Провалилось это на четвёртом вопросе.

Я спросил, сколько лодок.

Кинт перевёл. Шрам ответил коротко.

Кинт повернулся ко мне и сказал: три.

Тисса сказала: он сказал не «три». Они заспорили.

Спорили они долго, и из этого спора я понял, что Шрам употребил слово, которое у них означает и «три», и «несколько», и «сколько-то», и что Кинт услышал число, а Тисса услышала неопределённость, и оба были уверены в своём.

Я сидел на земляном полу загона и очень отчётливо ощущал, как из-под меня уходит опора.

Я двенадцать лет учился отделять факт от предположения.

А теперь я сидел в чужом сарае, где мне пересказывали пересказ пересказа, и не мог отличить одно от другого даже в числе «три».

«Переводчик не врёт. Переводчик приводит в порядок: выкидывает то, что кажется ему ерундой, и договаривает то, что кажется ему очевидным. А в его ерунде и в его очевидности — половина того, за чем вы пришли».

Гуляев. Шестой семестр, за окном февраль.

Я это, между прочим, видел не только на службе.

Мать в последние годы плохо слышала и разговаривала с врачами через меня, а иногда наоборот — я звонил, а она сидела рядом и слушала, и потом пересказывала соседке.

И я каждый раз по её лицу видел, что она пересказывает не то.

Врать она не врала. Просто выкидывала то, что ей показалось неважным, и добавляла то, что ей показалось понятным.

Врач говорил: «Пока наблюдаем, через месяц повторим анализ». Она соседке: «Сказали, ничего страшного».

Формально — то же самое.

По сути — совсем другое.

К полудню я поменял метод.

Перестал спрашивать «сколько» и «когда».

Стал спрашивать так, чтобы ответ можно было увидеть.

Пример первый. Вместо «сколько у вас лодок» я вывел его из загона (со связанными руками, с двумя людьми по бокам) на обрыв над бухтой, где на гальке лежали наши семь чёлнов и стояла под навесом варда.

И показал: столько?

Он посмотрел вниз. Долго.

Потом покачал головой и показал ладонью: больше.

Я показал на варду отдельно: таких сколько?

Он поднял два пальца.

Никакого перевода. Ни одного слова. Два пальца, и я им поверил больше, чем всему, что было сказано за утро, — потому что показать на пальцах «две большие» и соврать можно, но соврать так же легко и на словах, а тут я хотя бы точно знал, о чём вопрос.

Пример второй. Я нарисовал на земле берег острова — свою карту, ту самую, которую рисовал уже месяц.

И протянул ему палку.

Он взял.

И вот тут произошло то, чего я не ожидал.

Он посмотрел на мой рисунок — и поправил его.

Провёл линию южнее, там, где я нарисовал берег ровно, а он изогнул, и изогнул правильно: там действительно есть выступ, я его видел с седловины.

Поставил точку у северной оконечности, где я вообще ничего не отмечал.

Потом воткнул палку в землю у той самой северной точки, посмотрел на меня и сказал два слова.

Кинт перевёл их буквально, по одному:

— «Знаем». «Твой».

Всё остальное — «мы», «остров», «лучше тебя» — я достроил сам. Достроил мгновенно, за долю секунды, и ещё сутки носил в голове как его фразу.