Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Вышли в третьем часу.

Тисса пришла нас провожать — и не только нас: провожали всех шестерых, там было полсотни человек.

Она подошла ко мне у самой воды, когда я уже стоял по колено.

И сунула мне в руку узелок.

Я развернул. Сушёный инжир, растёртый с солью, — то, из чего мы делали раствор больным.

Я показал: зачем?

Она показала на воду. Потом на меня. Потом сжала кулак.

Будешь долго в воде. Возьмёшь потом.

Я стоял по колено в море с этим узелком и не знал, что делать с лицом.

За столько недель на этом острове мне трижды молча давали в руки предмет, и каждый раз это оказывалось важнее всего, что кто-либо мне говорил.

Я сунул узелок Кинту в лодку.

И он мне потом пригодился. Часа через четыре, на берегу, когда меня трясло так, что я не мог держать чашку.

Два чёлна.

Первый — приманка. Кинт и Кассо. Сеть, снасть, всё как надо. Ушли на километр от берега и встали работать: выбирали, ставили, снова выбирали, и делали это по-настоящему, потому что изображать работу с сетью перед людьми, которые всю жизнь работают с сетью, бессмысленно.

Я лежал в воде у левого борта. С той стороны, которая была от моря.

Второй — засада. Четверо, за грядой камней у южной оконечности, в семистах метрах. Оттуда их не видно — и им, что важно, тоже не видно почти ничего: гряда высокая, а солнце к четырём бьёт поверх неё в глаза. Задача: сидеть и не высовываться, пока не свистну.

Свистеть я умел громко. Это единственное, чему меня научил отец.

Ждали час двадцать.

Час двадцать я провисел в воде, держась одной рукой за петлю, и разглядывал днище чёлна изнутри, то есть снаружи, — просмолённое, обросшее по ватерлинии зелёной бородой, с двумя рыбами, которые ходили под ним кругами и время от времени тыкались мне в ногу.

Меня начало знобить примерно на пятидесятой минуте. Не от холода — от голода: я к тому времени был лёгкий, как щепка, и жир, который у нормального человека греет, у меня кончился ещё в августе. Я считал.

Считал, чтобы не думать. Сто вдохов — переложить руку. Сто вдохов — пошевелить ногами. Сто вдохов — посмотреть, не изменился ли уклон солнечных лучей в воде.

На девятой сотне Кинт два раза стукнул по борту изнутри.

Идут.

Дальше я перестал видеть и перешёл на слух.

Слышно под водой прекрасно. Гораздо лучше, чем наверху, и совсем иначе: звук приходит не с направления, а отовсюду сразу, и надо привыкнуть.

Вёсла я услышал секунд за сорок до того, как их услышали в лодке.

Четыре весла. Ход ровный, неспешный, с длинным гребком — гребли не спеша, приближались вразвалочку, как подходят к чему-то, что никуда не денется.

Потом ход сбился.

Потом — голоса. Окликнули.

Кинт что-то ответил. Он был мужик с головой и заранее решил, что будет говорить: они с Кассо в тот день изображали двух дураков с юга острова, у которых плохой улов.

Ему ответили.

И вёсла пошли снова — теперь короткими, частыми гребками. Подходили вплотную.

Я ушёл под воду и перешёл под килем на правый борт.

Это заняло секунд восемь, и это была самая опасная часть всего дела, потому что если бы кто-нибудь в этот момент посмотрел в воду с их стороны — при том солнце и той прозрачности он бы меня увидел. Никто не посмотрел.

Люди, подходящие к добыче, смотрят на добычу.

Дальше я слышал их прямо над собой.

Скрип борта о борт. Шаги по банкам. Голос — резкий, короткий, командный.

И вот тут я в первый раз услышал этот язык.

Он был не их. Совсем не их. Другие звуки, другая длина слов, много «х» и много длинных гласных, и мне он показался тяжёлым, как будто говорили с набитым ртом.

Я тогда, конечно, не понял ни звука.

Но одно я отметил сразу, и отметил профессионально: говорил один. Остальные молчали.

Значит, четверо — это не четыре мужика в лодке. Это старший и трое.

Я всплыл под самым бортом их чёлна, у кормы, и очень медленно, по миллиметру, поднял глаза над водой.

Их чёлн стоял борт о борт с нашим.

Двое сидели на вёслах, придерживая. Двое стояли — один на носу, второй в середине, и оба были наклонены к нашей лодке, и один уже держал Кассо за руку.

Стояли.

Оба стояли в узком долблёном чёлне метра полтора шириной, наклонившись за борт.

Я, честное слово, чуть не засмеялся.

Дальше было четыре секунды.

Я взялся обеими руками за планширь с наружной стороны — там, где стоял ближний ко мне, — подтянул колени к груди, упёрся ступнями в борт ниже воды и рванул на себя и вниз.

Всем весом. Резко. Один раз.

Чёлн лёг на борт.

Он не перевернулся — он именно лёг, зачерпнул и пошёл под воду, и всё, что в нём было, поехало.

Четверо ушли в море одновременно.

Я нырнул под них сразу, потому что оставаться на поверхности среди четверых тонущих — это самоубийство, и это второе, чему нас учили после самого «не полагайся на силу».

Я всплыл в пяти метрах и свистнул.

Свистеть было обязательно. Из-за гряды им не было видно ничего: их закрывал камень, а поверх камня било то же самое низкое солнце, из-за которого нас не разглядели чужие. Они сидели там час двадцать и знали только, что мы где-то там.

Свист прошёл. Второй чёлн вышел из-за гряды секунд через шесть и шёл на нас полным ходом, и это было единственное, что в тот день сработало точно как задумано.

В воде творилось то,