Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Просто он и это, я думаю, объяснил себе так же, как Турро объяснил себе дохлую ящерицу.

Люди умеют.

Расчёт по воде я принёс ему через два дня.

Он сам попросил: сколько дней мы держимся, если они войдут в посёлок и мы запрёмся наверху.

Я сделал нормально, как учили.

Взял глиняную табличку, расчертил и посчитал.

Струйка даёт — я мерил трижды, в разное время суток — примерно вдвое меньше, чем месяц назад. При жаре человеку нужно минимум три литра, но при осаде, лёжа, в тени, без работы, можно ужаться до полутора.

Козы: пятьдесят голов, по три литра. Скот придётся резать на третий день, иначе он выпьет людей. Раненые: вдвое.

Итого при двухстах десяти людях — четверо суток. Пять, если резать коз сразу.

Я нарисовал это всё на глине: человечков рядами, черпаки, солнца — по солнцу на сутки.

Принёс.

Он взял табличку и долго смотрел.

Потом взял костяное острие.

И стёр моё число. Написал своё. Я наклонился. Девяносто.

Он поставил девяносто вместо двухсот десяти и вернул мне табличку, и на лице у него ничего не изменилось.

Я стоял и держал в руках глиняную табличку с исправленным числом.

Он ничего не сказал. Ни слова.

Он не признался, не объяснил, не оправдался. Он поправил цифру в расчёте, потому что цифра была неверная, а неверные цифры надо исправлять.

Девяносто.

Верхний ряд — двадцать два двора. Роды Акарру, Пинда, Тавы и Куннар — все наверху, и с ними ещё четыре. Со стариками и детьми — примерно девяносто человек.

Всё остальное — сто двадцать человек — в расчёт не входило.

Не потому, что он их не считал.

Потому что он их уже посчитал. Раньше меня. В другой графе.

И вот тут я понял, зачем он это сделал при мне.

Он мог стереть моё число и не показать. Мог вообще не просить расчёта — он и без меня знал, на сколько дней у него воды.

Он вложил мне в руки табличку, на которой его рукой написано, скольких он собирается спасать.

Такую вещь не показывают тому, кого держат за инструмент. Такую вещь показывают тому, кого делают соучастником: теперь я знал — и теперь любой мой разговор с кем угодно на этом острове был уже не доносом, а признанием.

И второе, помельче и похуже.

Он смотрел, что́ у меня сделается с лицом.

Я это заметил, потому что сам сто раз так смотрел: он не отвернулся, когда возвращал мне глину. Он стоял и ждал.

Я думаю, если бы я тогда закричал — он бы сумел объясниться, свести к недоразумению и отыграть назад, потому что человек, который кричит, ещё не решил.

Я не закричал.

Я стоял и молчал, и он это увидел, и на этом проверка кончилась.

Он забрал у меня табличку обратно.

Я думал, чтобы стереть. Он не стёр.

Он поднёс её к свету у двери и стал разглядывать — не число, а всё остальное: как я расчертил, как поставил человечков рядами, как обозначил сутки.

Долго. Наверное, с минуту.

Потом посмотрел на меня и сказал два слова.

— Ты умеешь.

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Показал: что?

Он постучал пальцем по табличке.

По глине.

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо, и я, к своей чести, понял это сразу, а не через неделю.

На этом острове по глине царапают знаки два человека. Он. И теперь я.

Я месяц ходил с табличкой за пазухой, рисовал карту, чертил проходы, ставил точки и был очень доволен собой, потому что это удобно и потому что я так привык.

И ни разу не подумал, как это выглядит со стороны.

Тисса поняла в первый же день, на террасах, — я тогда заметил её лицо и убрал глину, и решил, что вопрос закрыт.

Он был не закрыт. Он просто ждал.

Акар держал мою табличку и смотрел на меня с интересом, и интерес был не злой, а тот самый, с которым он смотрел на титановый нож в тот первый день: он видел вещь, которую можно приложить, и прикидывал куда.

— Покажи ещё, — сказал он.

Ночью я пошёл считать корзину.

Тайком тут ничего не было: я взял её на площадке, у меня был на это полный доступ, я там сидел кассиром пятую неделю и мог таскать что угодно.

Просто считал я ночью, потому что днём было некогда, а мне надо было один раз посчитать всё.

Я вывалил её на плоский камень при луне и сел.

Триста двадцать один брусочек.

Я разложил их по значкам на боках. Крестики — вода. Чёрточки — зерно. Кружки — лечение. Остальное — по мелочи.

Двести с лишним крестиков.

Потом я сел считать иначе.

Смотрите.

Один крестик — это одна выдача сверх нормы. Насколько «сверх», я к тому времени примерно знал: черпак, два, в зависимости.

Отработать один крестик можно, я и это видел: люди приходили и отрабатывали. День на террасах, день с сетями, вынести, принести.

Один день — один брусочек.

Триста двадцать один брусочек.

На острове пятьдесят пять взрослых мужчин и примерно столько же женщин, которые тоже работают.

Триста двадцать один день работы.

Три с лишним дня на каждого работающего человека — если бы весь остров бросил всё и отрабатывал долг.

Звучит немного.

А теперь то же самое иначе.

Долг растёт каждый день, потому что каждый день люди берут воду.

За