Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Я стал ещё и человеком, который знает, отчего они на самом деле умерли, и молчит.

Двадцать человек мне дал Кинт.

И до того, как дать, он со мной поговорил.

Он нашёл меня вечером у обвода, куда я вышел подышать, сел рядом на камень и без всяких предисловий спросил:

— Ты сказал ему «да».

Не с вопросительной интонацией. Просто сообщил.

Я кивнул.

Он помолчал. Потом спросил ещё:

— Что он дал?

И вот тут я понял, что Кинту я объяснить могу.

Тиссе — нет. Тиссе объяснить было нельзя, и не из-за слов: у неё в тот вечер отняли не правду, а человека, и никакие двести слов этого не чинят.

А Кинт спрашивал про сделку.

Про сделку я умел.

Я взял палку и нарисовал.

Обвод верха. Тропу. Два прохода. Поставил точки: посты.

Потом ткнул в рисунок и сказал:

— Он показал. Я вижу.

Стёр рукой.

Нарисовал заново — и рисовал уже медленно, объясняя каждую точку: тут стена в два камня, её не завалить. Тут щель, закроют двое за час. Тут камень над тропой, оттуда двое держат всю тропу и снизу их не видно.

Кинт смотрел, как рисуется оборона его дяди.

Потом я поставил палку в землю и сказал четыре слова, которые собирал в голове полдня:

— Внутри. Не рядом. Внутри.

Он смотрел на рисунок.

Я видел, как он считает — так же, как считал я, стоя перед той дверью на закате.

Человек, который согласился, получает доступ. Человек, который отказался, получает только правоту.

Он поднял на меня глаза.

И спросил третье, и вот на этот вопрос у меня ответа не было.

— А если он даст? Двоих. Вычеркнет.

Я молчал.

Он подождал и повторил медленнее, думая, что я не понял:

— Если он вычеркнет Тиссу. И Ниссо. Ты возьмёшь?

Я знал слово «нет». Я его отлично знал, я его слышал по двадцать раз на дню.

И не сказал.

Мы просидели рядом, наверное, минуту.

Потом он встал, отряхнул колени и сказал:

— Сколько людей надо?

Я сказал: двадцать.

Он привёл двадцать два.

Это была его команда — гребцы варды, те самые, с кем он ходит в море и кому он в лодке кричит счёт. Из верхнего ряда там было четверо, остальные снизу.

Они пришли не ко мне. Они пришли к нему, и это было видно по тому, как они встали: полукругом, лицом к Кинту, спиной ко мне.

Я потом спросил его, чего ему это стоило.

Он показал наверх, на дом с двумя корзинами, и провёл ребром ладони поперёк горла — не в смысле «убьёт», а в том смысле, в каком у нас говорят «с меня спросят».

Двадцать два человека, снятых с террас в разгар работ, в год, когда не собрали, — это не «племянник попросил». Это дом Акарру, публично, чужими руками, делающий то, чего сам не объявлял.

За это с него спросили. Я узнал через неделю, чем именно.

Вот за что я его потом любил.

Он не стал меня прощать, и не стал одобрять, и не сказал ни одного слова про то, что понимает.

Он просто перевёл разговор на работу, потому что увидел, что человек не может ответить, и решил его не добивать.

Двадцать два года.

Помойку перенесли за два дня.

Я поставил на это тех двадцать, и мы вынесли верхний слой в другую лощину, за северный гребень, откуда сток уходит в море напрямую по камню.

Копанки я велел засыпать.

Это было тяжёлое решение, и я его принял один, и три дня получал за него от людей, потому что копанки — это была вода, пусть плохая, но вода, и я её отнял.

Взамен низ получил по два черпака у чаши.

Ни один человек не спросил, откуда вдруг взялась эта вода, — а я не сказал.

Этого, как выяснилось, хватило.

Через восемь дней после первого случая новых заболевших не было.

К концу той недели со мной здоровался весь нижний ряд.

По плечу не хлопали, как после варды. По-другому: люди при встрече останавливались и говорили что-то короткое, и я понимал не всегда, а отвечать научился быстро.

Мужик из шестого дома принёс мне рыбу. Просто принёс, положил и ушёл.

Баба, у которой умер грудной, — та самая, — принесла лепёшку, и вот с этим я до сих пор не знаю, что делать.

Мать Менно не принесла ничего и при встрече отворачивалась, и это было единственное честное, что со мной случилось за ту неделю.

Я тогда впервые за шесть недель поймал себя на мысли, что не считаю дни до того, как отсюда выберусь.

И тут же на второй, следом.

Тот, кто разбил сосуд и принёс дохлую ящерицу, никуда с острова не делся. Он всю эту неделю стоял вместе со всеми, здоровался со мной вместе со всеми и, я думаю, брал свои два черпака.

Он теперь знал про меня две вещи, которых неделю назад не знал.

Что нижний ряд меня слушает.

И что я умею молчать за воду.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.