Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

Меня они знают в лицо.

Он был для них не старик с берега. Он был тот, кто выносит.

И когда всё пошло не так, они его не убили и не бросили. Они посадили его на корму и приставили двоих, потому что человек, который двадцать лет выносил счёт, — это единственный на всём острове, с кем можно будет говорить, когда это всё кончится.

Они уже думали о переговорах.

Я стоял на обрыве и понимал, что противник, у которого разбиты обе лодки и двадцать один человек на гальке, спокойно готовит следующий шаг, а мы внизу орём и обнимаемся.

Акара я в те часы не видел.

Это я отметил сразу, потому что отмечаю такое всегда.

Его не было ни у прохода, ни на террасах, ни у Дуллы. Его людей — четверых из его дома — тоже.

Я спросил один раз у пробегавшего мимо мальчишки. Тот махнул наверх. Наверху был источник.

Я тогда решил, что он там, где ему и положено быть: у воды, за обводом, при своём.

И перестал об этом думать, потому что мне лезли в проход и было не до него.

Я перестал думать об этом на сорок минут.

Мне потом хватило времени пожалеть об этих сорока минутах на всю оставшуюся жизнь.

И вот тут посёлок решил, что победил.

Это началось не сразу и началось снизу, с тех, кто не дрался.

Кто-то закричал сверху, с террас. Потом ещё. Потом внизу, у прохода, кто-то из копейщиков поднял копьё и заорал, и через полминуты орали все, кто был на позициях.

Их можно понять.

Полчаса назад на них шли восемьдесят человек, которых на этом острове двадцать лет боялись как погоду.

А сейчас одна их варда лежала на боку у берега, вторая сидела поперёк устья со сломанными вёслами, на гальке валялось два десятка тел, и они не могли ни пройти наверх, ни уйти в море.

Люди орали, обнимались и били друг друга по спинам.

Мальчишка лет четырнадцати сбежал с террасы, чтобы посмотреть вблизи, и его поймали за шиворот и утащили обратно.

А Нарру, двенадцати лет, девятнадцатый пращник, подошёл ко мне вплотную, дождался, пока я на него посмотрю, и очень серьёзно доложил, что камни кончились.

Все. Двадцать две кучи. Три сотни в каждой.

Он сказал это тоном человека, сообщающего о крупной служебной неприятности, и вид у него при этом был такой, что я не выдержал и засмеялся — первый и последний раз за те сутки, — а он обиделся.

Я потом сообразил, что он не хвастался и не жаловался. Он докладывал. Я четыре недели вбивал в них, что передавать надо не «что понял», а что есть, — и он передал единственный факт, который у него был, и факт этот, между прочим, оказался самым важным за всё утро.

Радость у людей после первой удачи — вещь одинаковая везде, и я её видел много раз.

Так радуются в конторе, когда сдали годовой отчёт. Все ходят, хлопают друг друга, кто-то приносит торт, и никто в эту минуту не хочет слышать, что через неделю налоговая пришлёт требование и всё начнётся заново.

Человек, который в такую минуту говорит «подождите, посчитаем», — сволочь и зануда.

Я был сволочью и занудой.

Я стоял в проходе, весь в чужой крови, и смотрел на это, и мне было очень плохо, и плохо мне было не от того, что рано радуются.

У меня в голове очень некстати заговорил человек, которого я не слышал с той ночи на террасах.

«Товарищи курсанты. Про противодесантную оборону.

Запомните главное, и оно противоречит здравому смыслу.

Высадка почти никогда не идёт туда, где её громче всего показывают.

Вам покажут. Обязательно покажут. Вам покажут дым, шум, огни, лодки, идущие открыто и нагло, и вы, естественно, соберётесь туда, потому что туда идёт противник и вы его видите.

А высадка тем временем идёт в трёх километрах, в том месте, которое вы осмотрели неделю назад и записали подхода нет.

И вот теперь слушайте самое неприятное.

Когда вы это поймёте, вы решите, что вас обманули отвлекающим ударом.

Это не так.

Отвлекающий удар — это когда противник тратит на обман малую часть сил.

А хороший командир пускает в отвлечение основную. Потому что основная сила, дерущаяся всерьёз, — это единственный обман, в который верят».

Гуляев. Четвёртый курс, ноябрь, и я, помнится, спросил тогда — а как отличить?

Он сказал: никак. Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я вспомнил это до того, как начал считать.

И только потом начал.

Тела на гальке считать было нельзя.

Их сносило накатом, их оттаскивали свои, часть шевелилась, и с сорока метров живой лежащий и мёртвый лежащий выглядят одинаково.

Поэтому я считал живых. Тех, кто стоит.

На гальке, у носа легшей варды, — двадцать один человек на ногах.

На первой варде — тридцать.

На второй, застрявшей в устье, — тридцать четыре.

И двенадцать ушли на юг, за огнями.

Складываем.

Двадцать один плюс тридцать плюс тридцать четыре плюс двенадцать. Девяносто семь.

А я насчитал вечером восемьдесят.

Я пересчитал в третий раз и на третий получил примерно то же.

Я считал их вечером, лёжа на Кунде: два раза по тридцать четыре плюс три чёлна.

Я считал тех, кто сидел в лодках.

А сколько сошло на берег до того, как лодки пришли в бухту?

Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я не снял. Восемь человек.

Восемь мужчин, которые всю ночь и всё утро простояли на седловине и не сделали ничего, и на которых уже начали коситься, и один из них днём раньше