Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет

И они видели, как на гальке, в двухстах метрах внизу, убивают старика, которого каждый из них знал по имени.

Они дали залп. Без команды.

Ни моей, ни чьей-либо ещё: старшим у них был мужик из дома Куннар, и он потом мне честно сказал, что не успел даже открыть рот.

Девятнадцать камней.

Я стоял на обрыве и, к своему стыду, первое, что почувствовал, было не за старика.

Первое, что я почувствовал, — это как у меня обрывается всё внутри, потому что рано. Слишком рано.

Их было на берегу пятнадцать. На варде — ещё двадцать. Вторая варда стояла нетронутая, на воде, с полным экипажем.

Мне нужно было, чтобы они разошлись. Чтобы полезли наверх. Чтобы половина оказалась в узких улицах с занятыми руками.

А они все стояли на галечнике кучей у носа лодки.

И вот тут вышло то, чего не бывает.

Они стояли кучей.

Пятнадцать человек в двадцати шагах друг от друга, на открытой гальке, без укрытия, и над ними — терраса с девятнадцатью людьми.

Праща бьёт на сто шагов и кладёт человека, если попадает в голову.

С террас до галечника было около ста двадцати, но сверху вниз, а сверху вниз праща бьёт дальше.

Первый залп положил четверых.

Второй пошёл через шесть секунд, потому что камни у них лежали под ногами в кучах и не надо было искать.

Третий — ещё через шесть.

Я потом много раз думал про этот момент и пришёл вот к чему.

Я всё сделал неправильно и всё вышло правильно, и между этими двумя утверждениями нет противоречия.

Неправильно — потому что они начали без команды, на семь минут раньше, чем нужно, и сорвали весь замысел с пропуском их наверх.

Правильно — потому что если бы я скомандовал сам, я скомандовал бы позже, а к тому времени они бы разошлись по берегу и залп ушёл бы в пустоту.

Девятнадцать подростков, которые не выдержали, попали в единственные семь секунд, когда враг стоял кучей.

Я это не планировал.

Никто этого не планировал.

Дальше они сделали ровно то, что делают все люди под навесным огнём, которого не ждали.

Они пошли обратно в лодку.

В стороны они не побежали: под камнями, летящими сверху, инстинкт гонит к тому, что похоже на укрытие, а на голом галечнике единственное, что похоже на укрытие, — это высокий борт варды. Они полезли обратно.

Варда стояла носом на гальке, кормой на воде.

Пятнадцать человек полезли на неё через борт с одной стороны — с той, которая была ближе.

Она села на корму и легла на борт.

Не перевернулась — легла и черпнула, и в неё пошла вода, и двадцать гребцов, которые сидели на банках, оказались по колено в воде и с креном.

И в этот момент вторая варда пошла к ним.

Вот это было единственное, что я в ту ночь угадал точно.

Прикрывающая лодка не может стоять и смотреть, как первую бьют камнями.

Она пойдёт.

И пойдёт она не в обход, потому что в обход — это по краю бухты, а по краю бухты камни; она пойдёт по глубокой полосе.

По той самой, посередине.

Она вошла в плавучую линию на полном ходу.

Плети из тростника и старых сетей висели в полуметре под водой на протяжении сорока шагов.

Первое весло намотало на второй секунде.

Дальше пошло само: гребец, у которого весло встало, сбивает соседа; сосед задирает лопасть; следующая лопасть входит в воду не туда.

За пять секунд у неё встал весь левый борт.

Правый продолжал грести.

Она развернулась.

Двадцатиметровая лодка, идущая на четырёх узлах, развернулась поперёк собственного хода за семь секунд, и её понесло боком.

И вот тут её взяли канаты.

Она села на них днищем — не на один, на два сразу, — и остановилась. Не мягко: я слышал звук с обрыва, и это был скрежет и треск, и что-то у неё внизу лопнуло.

Она встала поперёк глубокой полосы. Наглухо.

Я стоял на обрыве, смотрел на это сверху и, честно говоря, довольно долго не мог сообразить, что делать дальше, потому что такого в моём плане не было.

В моём плане они цеплялись за канаты на выходе, гружёные, по одной, и это давало нам полчаса и десяток раненых.

А тут вторая варда встала боком в устье, порожняя — без груза, но с полным экипажем, — с половиной сломанных вёсел, и перекрыла выход собой.

Тридцать четыре человека на ней.

И тридцать — на первой, легшей на борт у берега.

Шестьдесят четыре человека в бухте, из которой нельзя выйти.

Я тогда впервые за ту ночь испугался по-настоящему.

Потому что запертый противник — это не побеждённый противник.

Это противник, у которого больше нет варианта уйти.

Я побежал вниз.

С обрыва в посёлок ведёт козья стёжка вдоль стенки первой террасы — сто пятьдесят метров вниз, и последние сорок по осыпи, где надо ехать на пятках. Я поехал.

С этой минуты я перестал видеть бухту.

Это, если хотите знать, самое неприятное в любой драке: пока ты сверху, ты видишь всё и не можешь ничего; как только ты можешь что-то, ты перестаёшь видеть. Я потерял из виду обе варды, галечник, Вирро и террасы, и следующие сорок минут знал ровно то, что происходило в трёх шагах от меня.

На полдороге мне навстречу вылетел один из моих гонцов — тот десятилетний — и заорал, что «идут на проход». Я велел ему повторить и бежать