Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

следовательно убивает прежде всего чувство». (Арабески. «Кризис сознания и Генрик Ибсен», стр.162. 1910 г.). «Истина, смысл, ценность оказываются отрезанными от жизни; существование же есть набор бессмысленных звуков и знаков… Вот безумный, чудовищный вывод современной философской науки, логически правомерной; логика оправдывает безумие ценой своего права быть логикой «ни для чего»: крайний познавательный формализм уживается с крайним жизненным фетишизмом» (Ibid., стр.181). «Мы должны или остаться с безумным, бесцельным, немым, бессмысленным, человеческим существование (раз логика и теория знания объявляют себя внечеловческими дисциплинами)»… (Ibid., стр.182). «Беспринципный скептицизм явился следствием неумения сохранить вечные ценности при невозможности обходиться без них» (Арабески. «Символизм как миросозерцание», стр.220. 1903 г.). «Мы можем соглашаться с Кантом, но мы не можем отрицать, что Кант в своем кабинете был восьмым книжным шкапом среди семи шкапов своей библиотеки» (Арабески. «Искусство», стр.215. 1908 г.). «Змеиная мудрость подстилает подчас теоретический анализ, но к этому свойству змеи присоединяется подчас и коварство. Змея еще и — ядовитая змея, она сохраняет жизнь для себя и отравляет ее для других; отравлять жизнь других — в этом сладострастие гносеолога» (Ibid., стр.215). «Чем отличается просто незнание от теории незнания… виноват — теории знания? Тем, что просто незнание скромно, а незнание, забронированное нормами…, образует контур рыцаря… без рыцаря (Ibid., стр.213). «Сегодня это (теория знания) — страж, охраняющий храм знания от базара всезнания, завтра это — пугало, продаваемое на этом базаре по дешевым ценам» (Ibid.). «И если теория знания неспособна нам дать цельного мировоззрения…» и т. д. (Символизм. «Эмблематика смысла», стр.55. 1909 г.). «Теория знания Канта только загаданная проблема» (Символизм. Ibid., стр.61). «Никакое гносеологическое понятие не определит ценность никак» (Ibid. 66). «Теоретического мировоззрения и не может существовать» (Ibid., стр.67). «Алчущему смысла вместо хлеба теоретическая философия подает камень» (Ibid., стр.73). «Если бы сущность развития философии не заключалась в терминологии, Наторп не превратил бы Платона в доброго когенианца» (Ibid., стр.103). «Современные гносеологи, любезно заигрывающие с жизнью,.. с добродушным комизмом признаются в трагедии, которую они переживают: они тянутся к ценности жизни, а гносеология гарантирует им ценность жизни не прежде, нежели они умертвят жизнь» (Ibid., стр.142). «Молчание — вот единственный выход для гносеолога, желающего остаться вполне последовательным; другой выход — шутка»… (Ibid., стр.142). «Я не знаю, почему… не поставить вопроса над смыслом, который вкладывается гносеологом в слова «теория», “ теоретический», «чистый смысл»…» (Ibid., стр.142).

Довольно!

Выписанные цитаты относятся к статьям, написанным в 1903, 1904, 1905, 1906, 1907, 1908, 1909, 1910 годах. То, что сказано мною о теоретической философии в статье «Круговое движение», гармонирует с духом того, что я, опять–таки, до хрипоты твердил более семи лет. И сказать, что философское мое credo меняется, после приведенных мною цитат — значит руководствоваться не истиною, а позой фельетониста, играющего раз взятую на себя роль «на авансцене своей личности…»

Около десяти лет полемически, теоретически, афористически я твержу то же и то же, то твержу «по–серьезному» («Эмблематика смысла»), то «по–легкому» («Круговое движение»): 1) современная философия есть мертвая философия, 2) пора отвлеченных философем миновала; и Вы вопреки всякой очевидности, правды и элементарного критического такта (знать то, о чем пишешь) уличаете меня в том, чего нет: в изменении моего credo; хуже того: Вы упрекаете меня в ежегодном изменении credo. Если бы Вы взяли все статьи, написанные, скажем, в 1908 году, то Вы, вероятно, упрекали бы меня в изменении мировоззрения в пределах одного года; может быть, упрекали бы в изменении мировоззрения в пределах одной статьи. Не проще ли тогда сказать, что Вы вовсе меня не понимаете, что Вам, философу, понятна только гносеологическая, а не живая, человеческая речь.

Может быть, Вас смущает тот факт, что порой, покинувши афоризмы, я начинаю говорить на Вам понятном языке, философском (напоминаю Вам Вами написанную и столь лестную для меня рецензию о моем «Символизме»); не забывайте: что, если я и пользуюсь Вам, как философу, понятною речью, то только для одного: для того, чтобы в терминах философских, абстрактных, сказать то же, что в терминах образных сказано у меня в статье «Круговое движение». Лестная для меня Ваша рецензия на мою «Эмблематику смысла» показывает мне, что я, бедный поэт, порой умею выражаться на жаргоне теоретической философии и философский язык понимать; к сожалению, того же нельзя сказать и про Вас: Вы не понимаете законов афористического мышления; афористический язык Вам кажется хаосом; более того: Вы сами начинаете прибегать к хаотическим формам выражений, как то: к сравнению моей позиции с безответственным жеребцом; обращаясь лично ко мне, Вы пишете: «побежали вприпрыжку». Относя такой façon de parler 387 к Вашей беспомощности выражаться афористически, я не могу на Вас обижаться; я пропускаю мимо ушей даже… фразу, отзывающуюся юмором газетных листков, т. е. пресловутую фразу с «авансценой личности». Вдумайтесь на досуге в эту фразу — фразу, написанную не в безличной критической статье, а в личном письме мне.

Если видны Вам границы между безличной критикой коллективно составленного типа неокантианца (в моей статье) и критикой конкретной личности, которую Вы называете «дорогой Борис Николаевич», то Вы поймете, что я не могу по существу возражать Вам на Вашу статью–письмо, поэтому и все возражение мое Вам сводится к фактической поправке.

P. S. — Остается еще ответить на quasi–перемену моих философских мировоззрений следующею схемою моего положительного, а не критического credo; отвечаю и на это credo фактически, т. е. цитатами из себя.

1) Миросозерцание — человечно; ανθροπος стоит в центре всех возможных философем.

2) Философия, в этом смысле, всегда антропософична.

Под Софией я разумею мудрость, — ту мудрость, которой не понимаете Вы, как гносеолог, и которая есть raison d’être 388 нас, как людей. Об этой человеческой мудрости я писал: «Символизм — область ее (мудрости) применения» (Символизм, стр.29. 1904 г.). «В нем (символизм) потенциально включено множество рассудочных положений; эти положения соединяются в положения разума, которые, сливаясь с чувством, становятся символами, т. е. окнами (простите за Вам непонятный жаргон) в Вечность. Вот где кроется причина могущества простых… евангельких слов (ibid. 1904 г.). Догмат моей мудрости? «Но об этом лучше всего сказано в первой главе Евангелия от Иоанна» (Символизм. Предисловие. II). Хотите знать определение мудреца? Ему «открывается, что мысль, нагроможденная за рядом доказательств и высказанная до конца, напоминает толстую жабу. Мудреца повлечет за иными мыслями… Порхающих ласточек он предпочтет умным жабам. Он знает, что если ласточки и утонут в лазури, то жабы приведут его в болото… Существенное отличие между ним и дураком, заключается в том, что и дурак говорит умные вещи, но при этом кажется глупым. Мудрец, говоря глупости, никого не проведет, разве дураков» (Арабески, стр.228–229. 1903 г.).

Изменил ли я этому взгляду на мудреца в 1904, 1905, 1906,