Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

Как известно, «Русские ночи» вышли полностью в 1844 году и очень скоро стали библиографическою редкостью. Переиздание их было существенно необходимо. Выполнив его, к[нигоиздательст]во «Путь» оказало большую услугу всем лицам, интересующимся историей русской литературы и русской философии.

Под ред. М. О. Гершензона.

В 2 т. М.: Путь, 1914. Т. 1. 335 с.

П. Я. Чаадаев принадлежит к наиболее острым и глубоким русским умам. Единодержавие его религиозной мысли никогда не перестает поражать своей последовательностью и силой. Прирожденный мистик по своей глубочайшей человеческой сущности, общественник — по своему темпераменту и своим интересам русского гвардейца накануне декабрьских событий и выраженный рационалист по форме своего философского творчества, — он объединил все эти три начала в своем религиозно–философском идеале идеального католичества, проповеди которого он и посвятил всю свою своеобразную, внешне почти праздную, а изнутри такую трудную и значительную жизнь.

Сущность его философской концепции, сложившейся под влиянием шеллингианства и французского традиционализма, сказуема, в конце концов, в следующих монументальных положениях. Начало человечества в грешном, «самостном» отпадении от Бога. Назначение человечества в уничтожении «самости» и в возвращении к Богу. Свершить это возвращение личными силами человечество не может. Возвращение возможно лишь чрез Христа и во Христе. Христианство же есть не учение, но во Христе начатый и с тех пор ни на минуту не прерывавшийся богочеловеческий процесс. Все, что остается вне этого процесса, гниет и гибнет (Китай), все, что охватывается им — зреет, цветет и крепнет.

Христос завещал единство. Православие и протестантизм нарушили эту высшую заповедь. Они не правы по отношению к католической церкви. Высшая и единственная правда обретаема потому лишь в ней.

Эта точка зрения Чаадаева с изумительной строгостью отражается во всех нарисованных им образах эпох и народов. Его Греция, с ее «ужасными добродетелями» и «нечистой красотой», с ее «обожествлением чувственности» и «апофеозом материи», его протестантизм, «эта проказа на теле христианской церкви», и, наконец, его Россия с ее бессильным христианством, прожурчавшим где–то в глухих лесах за монастырскими стенами, христианская страна, оказавшаяся почему–то вне великих судеб христианства, никому не нужная и себе чужая, большая, но ни в чем не великая, растущая, но не зреющая, живущая, но не развивающаяся, — все это образы, нарисованные большим художником, запечатленные глубокими страданиями и сказанные острыми, меткими, полновесными словами, которые запоминаются с первого раза и все же всегда снова и снова поражают своей новизной.

Эта краткая характеристика была бы в корне не верна, если бы мы не подчеркнули, что «католик» Чаадаев ни сам никогда не переходил в католичество, ни от России не требовал такого перехода.

Почему?

Теория Чаадаева, его философия вряд ли сможет ответить на этот вопрос.

Причина чаадаевской верности православию коренится где–то глубже. Где именно она коренится, это, как мне кажется, вопрос, который еще ждет своего исследователя.

О редакционных достоинствах издания «Писем и сочинений П. Я. Чаадаева» говорить не приходится. За них ручается имя М. О. Гершензона, так долго и успешно работающего над изучением жизни и мысли этого выдающегося русского человека.

М.: K–во «Путь», 1912. 342 с.

За монографиями книгоиздательства «Путь» надо признать одно большое достоинство. Это не случайные книги случайных авторов о случайных мыслителях, — это одно целое, упорная проповедь вполне определенного и в своих корнях по крайней мере единого миросозерцания. Не соглашаясь с миросозерцанием «Пути», мы, однако, не оспариваем его. Миросозерцание каждого человека зависит от того места в мире, с которого он поставлен глядеть на этот мир. Оспаривать миросозерцание человека означает потому всегда совершенно непосильную для философии попытку сместить этого человека с его жизненной позиции.

Но если философия не в силах оспаривать чье бы то ни было миросозерцание, т. е. ту перспективу, в которую жизнь каждого человека принуждает его взять смысл и бытие мира, то она, всяком случае, вполне компетентна высказать свое суждение о том рациональном процессе, который превращает миросозерцание человека в его миропонимание, т. е. творит философию как знание.

И вот должно отметить, что этот процесс, ведущий от миросозерцания человека к его миропониманию, «обставлен» в «Пути» крайне слабо; слабо и с логической и с научно–исторической точки зрения. В моих прежних рецензиях я старался доказать правильность такого моего суждения в отношении монографий Бердяева и Аскольдова. Теперь мне приходится указать на вполне аналогичное явление в работе Вл. Ф. Эрна.

Начинается работа Эрна с выяснения его точки зрения на русскую философию и на метод ее изучения. Тут снова высказываются те же мысли, которые г. Эрн высказывал уже не раз. Русская философия существенно «логична». Наследница античной и средневековой мысли, она в корне противоположна «рационализму» новой западной философии. Сущность рационализма Эрн видит во всесторонней серединности, в принципиальной посредственности. «Ratio — это среднее арифметическое между разумами всех людей». Рационализм есть двойное отречение от высот Небес и глубин Земли. А потому серединная рационалистическая философия равно чужда как поэтическому вдохновению, так и вершинам религиозного познания. Основными моментами в развитии рационализма Эрн считает Декарта, Канта и Гегеля.

Что вся концепция глубоко ошибочна, мы здесь доказывать не будем. Каждому трезвому и хотя бы только несколько осведомленному читателю само собою ясно, что ratio Канта и Гегеля (поскольку вообще можно о высшем философском принципе кантианства и гегелианства говорить как о ratio) отнюдь не есть «среднее арифметическое между разумами всех людей». Равно известно каждому и то, что все развитие «рационализма» от Канта до Гегеля свершалось отнюдь не путем полного разрыва философии с поэзией и религиозною мыслью, но, наоборот, в теснейшей связи с той и с другой. О чем свидетельствуют Шиллер, братья Шлегель, Новалис, Гёте, Шлейермахер и Шеллинг. Конечно, я говорю общие места, конечно, я говорю лишь то, что и сам Эрн прекрасно знает. Но ведь и говорю я о них не потому, что думаю, что Вл. Ф. Эрн их не знает, а лишь потому, что уверен, что он их не хочет знать.

Совершенно так же произвольны рассуждения Эрна и о методе исторического исследования. Говоря кратко, они сводятся к следующему: каждый историк бессознательно, но неминуемо привносит к разрабатываемому им материалу свою точку зрения. Лишь в ее субъективном свете данные прошлого времени становятся вообще историческим материалом. А потому лучшее, что может сделать историк, это осознать свой субъективизм, свою «точку зрения», и сознательно положить ее в основу своей научной деятельности.