Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун
Pater Ланг. Это очень верно. Только реакционные конфессиолисты обеих Церквей придают «филиокве» такое большое значение. Не очень существенными представляются мне и наши разномыслия в вопросе о превращении хлеба и вина в Плоть и Кровь Христовы. «Филиокве» представляет собою добавление к римскому символу веры: согласно этому догмату, Святой Дух истекает совместно из Отца и Сына; это противоречит более древнему греческому учению, согласно которому Святой Дух исходит от Отца через Сына.
Для доброго мира между нами не надо, впрочем, забывать, что «филиокве» было прибавлено к символу веры не Римом. Сформулированное впервые в Испании «филиокве» через Галлию попало в Германию. Это подарок немецкой нации Вселенской Церкви. Император Генрих II посоветовал папе присоединить «филиокве» к символу веры. Уже отделившиеся в то время греки оказали сопротивление новшеству и восстали против него.
Не думаю, чтобы на будущих соборах нельзя было сговориться о «филиокве», представляющем собою развитие традиции. А знаете ли вы, что, служа в 1925 г. в присутствии греков и других восточных народов литургию в память Никейского собора 272, папа Пий XI почел вполне допустимым просто–напросто опустить «филиокве».
Не более непреодолимо обстоит дело и с вопросом о преосуществлении Св. Даров, т. е. с вопросом о том, происходит ли оно в момент произнесения священником слов Христа: «Сия есть плоть и кровь Моя» или в момент молитвенного обращения священника к Святому Духу, или, наконец, на обоих путях.
В заключение позволю себе, коллега, поставить вам самый важный для нашего дела вопрос. Согласитесь, что, нападая на Римско–католическую церковь за ее претензию обладать всею полнотою истины, Восточная церковь в лице многих влиятельных иерархов и мыслителей, не раз выставляла мысль, что полнота истины хранится на Востоке, заявляла она об этом и на многих экуменических конференциях. На чем она основывает эту свою претензию?
Степун. Главный аргумент в защиту положения, что Православная Церковь имеет право претендовать на ту полноту истины, которую она отрицает в католичестве, всегда сводился к тому, что православие говорит от лица еще не разделенной Церкви, говорит в защиту ее Небесного Семени и ее исторического корня, католичество же — лишь от лица отколовшейся части и тем защищает невозможное положение, что часть и есть целое, что ветвь и есть корень.
Я думаю, что этой аргументации нельзя отказать в некоторой правильности. Напряженный эсхатологизм 273 православия, неослабное в нем ожидание конца мира и Второго пришествия, его незаинтересованность в земных делах и путях Церкви, отсутствие на Востоке, в особенности в русском православии, рационалистической схоластики, вобранность догматического учения в литургический чин, надвременность православной иконы — все это у нас от бесспорной Истины древней Церкви.
Признавая это, я, однако, сознаю и то, что, живя духом еще не разделенной, не расколовшейся Церкви, мы не должны жить простым подражанием ей. Говорить о том, что мы правы потому, что наша Церковь представляет собой точную «копию» древней Церкви — как это у нас часто говорится, очень опасно и неверно, ибо всякая копия, хотя бы и почти не отличимая от оригинала, представляет собой нечто иное, чем оригинал.
Эту разницу из русских религиозных мыслителей лучше всего понимал, в иных случаях, быть может, и не в меру революционно настроенный Н. А. Бердяев. В своих писаниях он любил указывать на то, что отцы Церкви были самыми горячими, самыми творчески окрыленными христианами своего времени и что на них потому менее всего имеют право ссылаться те, что, лишенные творческих импульсов, ничего не делают, как только повторяют отцов.
Должен все же оговориться, что вся эта проблематика нового и старого относится не к духовному опыту Церквей, а лишь к их учениям, к догматам, теологуменам и очень обильным в католичестве социальным и культурным предначертаниям.
О том, что учащая Церковь жила на Западе более богатою жизнью, чем на Востоке, — говорить не приходится. Большого вопроса о том, не послужило ли это богатство причиною некоторого ущерба и оскудения мистической жизни Римско–католической церкви, как на том настаивают многие православные, я касаться не буду. Не потому, чтобы я не чувствовал очень сложного взаимоотношения между жизнью Церкви и церковным учением, между христианской мистикой и католической схоластикой, но просто потому, что, по моему мнению, всякий братский экуменический разговор может быть продуктивен лишь при условии готовности всякой стороны исходить не из чужих недостатков, а из своих собственных. В том же, что отсутствие в русском православии своих собственных, глубоко продуманных и приуроченных к национальной жизни христианских учений сыграло в нашей общекультурной и в особенности социальной жизни очень большую роль, нам сомневаться, по–моему, не приходится. О причинах этого отсутствия в последнее время писалось довольно много. Так, профессором Федотовым (отчасти уже и профессором Шпетом) было уже указано на то, что в оформлении духовного образа Русской православной церкви сыграло большую роль то обстоятельство, что, приняв крещение, Россия знакомилась с Евангелием и литургиею не на латинском, а на славянском языке.
Защищенное незнанием латинского языка от соблазнов античной мысли, русское православие мало работало над вопросами догматики, апологетики, моральной и социальной философии и потому оказалось неприспособленным в борьбе с омирщенной мыслью Нового времени.
Это выяснилось не сразу. Пока между Церковью и государством царствовали единение и мир, все обстояло благополучно; но, когда после освобождения от татарского ига начался рост Московского государства, Церковь невольно начала все более подчиняться ему и терять свою самостоятельность. Этот процесс достиг своего завершения в реформе Петра Великого, уничтожившей патриархат, обезличившей духовенство и превратившей созданную Петром Синодальную церковь в прислужницу Империи.
Не думаю, чтобы можно было утверждать, что реформа Петра только потому не встретила сопротивления, что среди русских иерархов и русских мирян не нашлось достаточно сильных и убежденных людей. Ведь еще недавно, в борьбе с Никоном, таковые всюду восставали против реформатора. Думаю, что победа Петра над Церковью объясняется не малодушием священства, а малоразвитостью православного учения о мире, об отношении Церкви к государству, о социальных обязанностях власти и о правах человека и гражданина.
Лично я считаю большой заслугой католичества то, что оно взяло под свою защиту античное учение о естественном праве, и большим несчастьем православия, что оно прошло мимо него. Ведь на естественном праве покоятся все права человека и гражданина: свобода вероисповедания, свобода слова, собраний и т. д. Православная Церковь естественного права как христианской темы никогда не знала и потому никогда не защищала