Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— Каких еще защитников? — обозлился я. Этот и мертвого заставит разозлиться! — Если бы виновен был не член парткома, так вы бы собраний не проводили?
— Нет, нет! Вы поймите меня правильно, — горячился Островников. — Все дело в том, что это Кружилин. За Кружилина горой встанет весь комбинат!
— Извините, — прервал я его. — Я не намерен вести с вами дискуссии о советском законодательстве.
Расстались мы плохо. Даже не сказали друг другу «до свиданья». И дверью я хлопнул так, что зазвенели плафоны под потолком. Дался им этот Кружилин! Но с другой стороны… Что они, сговорились? Ведь слесари тоже «горой за Кружилина»! Да и сам он… Что в нем «не тово»? Так легко признал, косвенно правда, что одежду Зорянкина… Но зачем она ему? Неужели он обо всем знает? А знать он может только от двух лиц: Веры Петровны и самого Зорянкина… Мозги можно свихнуть на этой головоломке!
Так, в «растрепанных чувствах», как говорит мой друг Телегин, окончательно сбитый с толку витийством Островникова, я и добрался до больницы. И первый вопрос, который я задал Вере Петровне, был об этой самой пропавшей коже:
— Скажите, пожалуйста, врачи не могли ошибиться, когда оказывали Зорянкину первую помощь, в диагнозе… Извините, в характере ожогов?
Главврач уставилась на меня в гневном недоумении:
— Я сама его принимала. А в чем дело?
— А дело в том, что все свидетели утверждают, что глина на нижнем конусе все-таки была. И, следовательно…
— Ложь!
М-да. Хотел бы я верить, что это ложь. Ошибка врачей или ложь свидетелей? И кому, интересно, в таком случае поверит суд?
— Вот вам выписка из истории болезни, — протянула мне главврач лист бумаги.
Я окинул взглядом: написана от руки, четко, в конце выписки — подпись самой Веры Петровны и печать больницы. Все нормально. Нашел нужное место: «Ожоги обеих ног и правого бедра вызваны действием раскаленных газов, в результате чего кожный покров вздулся с обнажением мальпигиевого слоя и снялся вместе с одеждой пострадавшего…» Хм… Яснее ясного. И выходит теперь, что эта выписка — единственный аргумент в пользу версии истца. А против все остальное… И выходит, что права Вера Петровна: «Единственное вещественное доказательство истинной причины несчастного случая — кожа с моих ног…»
— Вы не заглянете к больному? — спросила Вера Петровна, протягивая мне пачку каких-то странных сигарет. — Сегодня утром во время обхода Зорянкин только и говорил о вас. Вы на него произвели впечатление. Берите, эстонские. Фильтр можно обрезать.
— Спасибо. — Я закурил — сладкая какая-то сигарета. — Как он себя чувствует?
— Зорянкин? — уточнила главврач. — А вы хотите, чтобы изменения наступили после первого же разговора с вами?
Я через силу выдавил улыбку — с этой Верой Петровной не соскучишься!
— Я распоряжусь, — сказала она, поизучав мою физиономию ироническим взглядом, — чтобы в гардеробе выделили для вас постоянный халат.
Намек я понял. И через пару минут был уже в палате — ординаторской.
Зорянкин моему приходу обрадовался — это было заметно хотя бы по тому, что, увидев меня в дверях, он сделал попытку приподняться на локтях.
— Лежите, лежите!
— Да надоедает, — слабо улыбнулся он. — Лежишь, лежишь… Перевязка как пытка, а все равно ждешь: разнообразие. Повезут в операционную, люди в коридоре…
Он стал рассказывать, как ему делают перевязки. А меня интересовали люди. Точнее — Кружилин.
— Я к вам из доменного. Познакомился с вашей бригадой, с Петром Алексеевичем… Давно у вас он был?
— Петр Алексеевич? — обрадовался Зорянкин. — Так вы с ним познакомились? Правда, симпатичный дядька?
Хм, симпатичный… Если с такой меркой подходить к подозреваемым, то половина преступников уйдет от наказания только потому, что у них симпатичный вид.
— Вы знаете, — продолжал Зорянкин, оживившись, — я ведь своим инженерством Петру Алексеевичу обязан. Пришел в цех сразу после десятого, мне еще и восемнадцати не было, а Петр Алексеевич говорит: «Учись на аппаратчика». Выучился, стал работать. А Петр Алексеевич говорит: «Учись дальше». Ну, я и поступил на заочное. Но разве на заочном выучишься? Учебно-консультационный пункт у нас при техникуме слабенький, а в город в институт ездить — далеко и дорого. Зарплата у аппаратчиков не очень большая, да и мама у меня… Но потом вдруг решился: перейду на дневной факультет. Петр Алексеевич поддержал: иди. А я возьми и завали на втором курсе математику. Двойка! Так расстроился, что и на пересдаче сумел получить только тройку. Прощай, стипендия! — рассмеялся, каким-то булькающим смехом — отвык, видно, смеяться за время болезни — Зорянкин. — Вернулся на завод: «Принимайте назад». А он на меня как напустится! «Мы, — говорит, — тебя от цеха на учебу направили — как смеешь? Будет тебе стипендия!» И вернул-таки в институт. И стипендии добился — письмо какое-то ректору с завода пришло, дали. Так я и стал инженером. А поработать-то и не пришлось — меньше года…
И замолк. В чем дело? А, опять «длинная история»? Опять июль и этот загадочный переход из проектно-конструкторского в ремонтный… Но главное я выяснил: с Кружилиным его связывают если не родственные, то не менее тесные узы. Понятно.
— А в больнице Петр Алексеевич вас навещал? — напомнил я ему о своем вопросе.
— Конечно! На прошлой неделе был, — обрадовался Зорянкин. — Да он, знаете… Ему ведь уже пятьдесят с хвостиком, а на обследование доноров, чтобы помочь мне, пришел чуть не первым. «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь. Это я Алешу проморгал, недосмотрел».
Я, видимо, выдал себя как-то: Зорянкин вдруг споткнулся на полуслове и умолк. А потом и вообще к стене отвернулся. Проговорился… Эх ты, Алексей Федорович! Водите вы меня с Верой Петровной за нос…
— Отдыхайте, — поднялся я со стула. — Дел у меня сегодня — выше головы.
— А вы зайдете еще? — Голос его даже задрожал от волнения. — Как у вас следствие идет?
— Пока никак. То есть, — быстро поправился я, — разговаривал с вашей бригадой, еще кое с кем…