Избранное - Николай Иванович Наумов
— Да я первый, как пришёл к тебе, так ел ли у тебя хошь с неделю, а? — спросил, насупив брови, рабочий со шрамом на щеке.
— А хошь бы ты и однова не ел у меня, по мне, это всё равно, — спокойно отозвался Марк Антоныч, снова поднявшись со скамьи и оперевшись левой рукой о притолоку печи. — Мне только денежки подай, невидимки-то свои покажи.
— За што же казать-то их тебе? Объяви наперво.
— За беспокойство! Ел ты, аль не ел, — это особ статья, а мы тратились, пекли, варили, жарили, а для кого, а?
— А чего ты пёк, варил да жарил? Ты более других сам-то ел.
— Ел, што ж из эфтого… не собакам же выкидывать.
— А мы плати за твоё удовольство?
— Плати!
— За то, што ты за наше здоровье скусно ел.
— Хоша бы и за это, а всё плати!.. Ты ешь не ешь, а мы на всякий раз будь наготове, запасай для тебя… Понимаешь ты этот расчёт, умная голова, аль нет?.. Ты вот, может, о полночь ввалишь в избу-то, да исшо с гостями вдобавок, и закричишь: подавай всем нам есть… Должон я угодить своему жильцу, аль нет — угостить его званых, а-а?
— Должон!..
— А-а!.. Тут так должон!.. Стало быть, у меня завсегда должно быть всё наготове. Вы вот как пристали на фатеру-то, ели не ели, а я за это время две свиньи освежевал… Они бы и теперь ходили, сердешные, да похрюкивали, а я их в жертву вашему мамону принёс… А в теперешнюю пору ты свиньи-то на селе и за пятьдесят рублёв не купишь, потому всякий бережёт её про свой обиход, — знаешь ты это, аль нет? А што мне за дело, ел ли ты их, аль не ел?.. Троих гусей заклал, и всё это для вашего чрева; сычугов одних сколь перекупил. А масла-то разве мало извели на блины да оладьи вам, а?.. Тебе вот пустых-то щей дашь, так ты до дыр язык-то свой источишь, глумясь над нами. Подавай тебе всё жирное да скусное, а платить пора придёт, так вместо рублей-то одни прибауточкн мечете!.. Н-ет… Любишь есть, так люби и платить… Мы вот избу-то нажаривали для вас — дохнуть невмочь, а што за дело, спишь ты в ней, аль нет?.. Я тепло-то для тебя припасаю… Вот и плати за весь энтот расход да беспокойство. Кто-то вас, вон, мису фаянсовую хряснул, а я мису-то в городе покупал, два рубля дал за неё, и заплати!.. А энто вы во что почтёте, в какую цену: ты вот спишь и ног под собой не слышишь, а я всю ночь, как шальной, стерегу вас…
— От какой же напасти? — спросил старик Матвей.
— От всякой!.. Мало ли какой грех может быть… Народ вы тоже со всячинкой, мастера на все руки… У тебя вот, может, деньги пропадут, свой же брат тебя обчистит, а поклёп-то на хозяина положишь… Вот и стерёг…
— А-а!.. вишь ты какой добрый! — с иронией заметил Иван Пармёныч. — Ну, и счёт — длинней семисотой версты[34]. А за сапоги-то, што трепал, ходивши на карауле, тоже платить тебе? — спросил он.
— За што не след, за то не спрашиваю!.. А-а-а энто вот заплати по особице, што ты ономнясь непотребство в избе завёл… Срамоты-то тоже немало было для нашего чувства. Мы с женой-то в законе живём, взирать-то на экое озорство даром не приходится…
— За отвод-то глаз, стало быть, сколь же заплатить тебе?
— Три рубля!..
— А за поношенье чувства?..
— Поношенье-то уж мы на себя примаем; наше дело такое, — около сажи ходить да пачкаться, — язвительно заметил Марк Антоныч. — Так вот теперича покажите-ко свои-то невидимки, да и подите с богом на другую фатеру, где посытней кормят… На том и разговор покончим…
— Кваску бы вот, Марк, дал бы ты нам испить наперво, — сказал Иван Пармёныч.
— Не варили ещё, голубь… Вот подайте-ко расчёт, так сбегаю, куплю ведёрко, куда ни шло, потрачусь, угощу с радости…
— Ну и мужи-и-ик же ты, Марк! — протянул старик Матвей, потряхивая своей волнистой бородой. — Это по нашим бы местам если бы экой выискался, как ты, так знаешь, чего бы ему было от обчества, а-а?
— Скажи, так узнаю…
— Поедом бы съели, со свету бы сжили тебя за энто скопидомство.
— А-а… гляди ж, какой обиход в ваших местах заведён! — с иронией ответил ему Марк Антоныч. — У нас энтого нет; у нас-то, милый, народ-то попросту живёт, энтаких порядков не заводит!.. То-то из ваших местов и валят всё больше на промысла-то: видать, с добродетели-то брюхо не пучит, а?
— Совесть, зато, милый, не зазрит… знай…
— А-а-а…
— Чиста!.. — ударив себя в грудь кулаком, воскликнул дядя Матвей.
— Гляди ж!.. Ну, известное дело, што с чистой совестью куда вольготней на свете жить; уж где же в эфтих делах нашему мужику равняться с вами. А чего ж у вас и в карманах-то так же чисто, как на совести, а-а-а? — улыбаясь спросил он.
— Чисто… не грузно… таить правды не буду! — покраснев и замявшись, ответил ему Матвей. — Зато мы, Марк, завсегда можем перед Богом ответ держать!
— Житьё-ё-ё!.. как не позавидуешь вам, право! — насмешливо качая головой, заговорил Марк Антоныч. — Нет, милый, у нас народ проще живёт, куды как проще супротив вашего… У нас о совести-то энтой и попеченья не кладут, потому, сказывают, што хлеб-то на деньги продают, а на совесть-то его не вешают… Ну, и точно, чего сказать, по нашим местам все грешны перед Богом, уж праведного не сыщешь… По энтому самому у нас и щи-то приправляют не молитвой, как у вас, а мясом… Так и живём вот все во грехе, полегоньку, не мотая слёз на кулак, а праведных — и-и-и… не ищи лучче, в заводе нет… Так чего ж, распоясывайтесь, кажите невидимки-то ваши, и кваском угощу! — с иронией закончил он.
В избе на минуту воцарилась глубокая тишина,