Еще 11 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина

На девичнике перед свадьбой Мариванны выяснилось, что у электрика Вовы замечательная фамилия Гологузов.

– Фамилия-эвфемизм, – прокомментировала Алейник, но Голубушкиной шутка не зашла: всё связанное с «Володенькой» казалось ей прекрасным.

На свадьбе я не была – Наташа заболела – и поздравила чету Гологузовых по телефону. Судя по фотографиям и отзывам бездетных однокурсников, торжество в Пушкино удалось. Даже многоярусный торт, напоминающий курортные ротонды, получился не только красивым, но и вкусным.

Вскоре Алейник рассталась с Ермолаевым. Тихо и без скандалов. Уехала из Немчиновки, устроилась ассистентом в рекламный отдел Большой Газеты, где когда-то работали мы все, а теперь только Бестужев. Месяц прожила у нас в Филях (не на кухне, а в комнате, как нормальный человек), потом сняла двушку в Кунцево пополам с Дагировым. Ермолаев приезжал к ним в гости.

Как-то Таська привезла мне в Фили шесть банок вишни в собственном соку.

– Родители прислали чуть не фуру! – пожаловалась она. – Уродилась вишня, завалила Краснодарский край и соседнее Ставрополье…

Я убрала банки на балкон, Алейник в два счёта ушатала Наташу весёлыми играми, и та уснула посреди «пряток» в контейнере с игрушками. Ариши дома не было – она уехала с подругами в дом отдыха.

– У вас ведь можно курить? – спросила вдруг Таська.

– На балконе только, – ответила я удивлённо. – А ты разве…

– Угу. – Она не сдвинулась с места. – Фрось, скажи, ты со Светкой Прониной с той гениальной встречи выпускников не общалась, часом?

– Нет, – я самую малость покривила душой. – А что?

– Да ничего… Получается, она, зараза, тогда была права.

– Ну, не совсем. И точно не по форме… – начала я.

– Знаешь, почему я ушла от Ермолаева? – перебила Алейник. – Окончательно ушла. Петька обиделся на слова Прониной и решил мне доказать, что он взрослый и полезный человек, а не саночки. Поэтому предложил срочно родить ребёнка, цитирую: «Пока Бестужева-младшая не выросла, ну, чтоб играли вместе». Отличная ж идея, да? Вот он и стал её активно продвигать. Выпрашивать у меня ребёнка, как ребёнок выпрашивает собаку. Сидим такие в Немчиновке, оба без работы, в бабкиных кофтах, и собираемся играть с Бестужевой-младшей.

– Ох, – только и сказала я.

– Ну, он и сам младший, так-то. В смысле в семье своей. И младенцев с девяти лет не нянчил, как я, не понимает, что это такое… Игрун. В общем, Пронина была, конечно, права, – повторила Алейник хмуро. – Но видеть я её больше не хочу. Никогда.

Я тоже не видела Светку. И почти с ней не общалась. Думала, совсем не буду, а потом получила электронное письмо от Мишлен.

Тогда у меня ещё не было привычки проверять почту каждые две секунды, зато была годовалая и очень энергичная дочь в стадии «где мама!». К тому же имя отправителя – Helen Schneider – намекало скорее на спам, чем на общее студенческое прошлое. Короче, Ленино послание я обнаружила далеко не сразу. И лишь кликнув на него, вспомнила, что у её парня, а теперь мужа Гены фамилия Шнайдер (уж, конечно, не Гологузов).

«Дорогая Фрося, – писала Мишлен. – Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты отлично провела лето! Твой адрес дала мне Света Пронина. Она же во время той фраппирующей части нашей встречи выпускников (во формулирует, восхитилась я) заронила в моей душе сомнения, которыми я должна – и даже обязана – поделиться с тобой. Возможно, ты помнишь, что перед уходом Света упомянула некоего человека, чью жизнь я по незнанию и легкомыслию сломала. Как позже выяснилось, она имела в виду тебя. А также отчасти нашего общего хорошего друга Митю Завадского. Считаю, нам нужно в этом разобраться.

Ситуация была следующей. В июне 1999 года состоялся коллективный выезд нашей группы на водохранилище. Гена, который также присутствовал, и я после неё поехали ночевать домой, а какая-то часть наших друзей остались у Мити Завадского. На следующее утро мы со Светой Прониной заехали на факультет, точнее, в Горьковскую библиотеку, чтобы сдать несколько книг. Между библиотекой и факультетом нам встретился Лёша Бестужев. Он в коллективном выезде не участвовал. Далее привожу диалог, который мы специально со всей возможной точностью восстановили вместе со Светой.

Я: Лёша, привет! Как дела? Почему тебя вчера не было?

Лёша: Хэй. В семье проблемы. Разве Фрося не говорила?

Я: Очень жаль. А Фросю я почти не видела.

Лёша: Почти? Она, значит, ездила со всеми?

Я: Да.

Лёша: Почему ж тогда ты её не видела?

Я: (задумавшись). Да что-то не помню… Сначала она точно была, а потом они с Митей Завадским ушли за водой и так и не вернулись.

Света: Ну, как не вернулись, вернулись, конечно! Лен, пойдём…

Лёша: Хм, а ночевала она где?

Я: Тоже у Мити, кажется.

Света: Да там ВСЕ ночевали.

Я: Ну, мы с тобой уехали, а Фрося осталась.

Лёша: Ясно…

Света: Ничего тебе не ясно.

Лёша: А вы сейчас куда?

Света: Никуда. Лен, шевелись…

Я: Мы в «Оладийную», туда и все остальные придут к часу дня. Приходи тоже?

Дальше Лена ещё долго оправдывалась, объясняла, что никого не хотела огорчить/фраппировать и просто не увидела связи между своими словами и дракой в «Оладийной». А Светка тогда не стала раскрывать ей глаза – зачем?

Надо же. Так вот кто, оказывается, Хмырёнку на Хмыря накапал… Уму непостижимо, что это Мишлен. Я подозревала кого угодно – больше всех, кстати, Светку, – но не её. И видела в той ситуации злой умысел, а его не было.

С письмом я просидела молча минут десять. Повздыхала над несбывшимся. Поругала фигурантов драмы. Потом ответила Хелен Шнайдер всё, что она хотела бы прочитать. Сказала, что никто не виноват, жизнь идёт вперёд, мы с Бестужевым теперь воспитываем дочь и ни о чём не жалеем.

Тут воспитуемая дочь подала голос, и я обо всём на время забыла. А вечером получила СМС: «Василева, я тебе противна?» Это уже явно была не Мишлен. «Нет», – ответила я Светке, подумав. Конечно, она обидела кучу людей и подпортила праздник. Но вряд ли ею двигала ненависть. Скорее, обострённое чувство справедливости и некая своя боль. К тому же тот скандал в чём-то спровоцировал решение давно не решаемых проблем, это даже Алейник признавала… Ну и ещё Митя тогда не злился, а обнимал Светку и