Конвой - Торстен Юнссон

наше собственное соучастие, думал он, наше собственное соучастие. Когда-то очень давно, какая-то ответственность, от которой я уклонился. Все должны это признать, за исключением, быть может, лишь нескольких немногих. Я — должен. Не знаю, когда, но тревога говорит мне, что должен. Если бы все взяли на себя ответственность тогда, когда вместо этого уклонились от нее, это не могло бы случиться. Это так мучает тебя только потому, что тебе пришлось это увидеть, думал он; и сидя и слушая сдавленный гул горячего воздуха и дыма, рвущегося вверх через трубу у его уха, слыша издалека передающийся через металл снизу из машинного отделения грохот и чувствуя тепло, идущее из глубокой широкой шахты, он с внезапно вдруг сжавшимся сердцем ощутил, что знает, как тяжело задышал сквозь жар внизу поток обнаженных, скованных вместе, обгоревших и скрученных в муках тел, выкатился в небо и опустился на воду хлопьями пепла.

Он открыл глаза и стряхнул это с себя, взял сигарету и прикурил, прикрыв ее ладонью.

Внезапно рядом с ним возник темный силуэт, и он различил, что это кто-то в форме.

— Никакого открытого света на борту после затемнения, — сказал низкий дружелюбный голос.

— Простите меня, — ответил он. — Я задумался. Я знаю.

— Сигарета — ерунда, — сказал голос. — А вот открытый свет. Когда погода ясная, удивительно, насколько далеко его видно.

— Обещаю не забывать, — послушно сказал он.

— Разрешите присесть? — спросил голос.

— С удовольствием. По правде говоря, мне нужен кто-то, кто заставит меня думать о чем-то другом.

— М-м, — отозвался голос.

Человек сел рядом, и в темноте его присутствие ощущалось легко, придавало уверенность.

— Можно у вас прикурить? — спросил он. — Сделанного не воротишь, теперь не грех и воспользоваться.

Над рукой, взявшей у поляка окурок, осветилось лицо — красное, довольно широкое, чисто выбритое. Поляк его не узнал. Они сидели молча, уперев локти в колени, и слушали воду, и ощущали, как волны меденно переносят центр тяжести их тел вперед и назад.

— Вы из пассажиров? — спросил голос. — Я сейчас тоже. — Выговор у человека был лондонский, немного слышался кокни.

— Вы откомандированы на новое место?

— Да, но буду теперь на суше. Я свое дело большей частью уже сделал.

— Вы там долго были?

— С самого начала, — ответил низкий голос. — Я еще с мирного времени во флоте был, младшим офицером. Под конец с тебя уже хватит.

— У меня такое же чувство, — произнес поляк.

— Да так и есть. Под конец уже ничего особо не остается. Так много с кем случилось. Но частенько бывает и так, что ничего не берет. Сам я уже староват, — сказал голос с пониманием. — Меня зовут О’Коннор, Джон О’Коннор.

— Мое имя несколько более затруднительно, хотя в Польше встречаются и похуже. Антоний Боровский.

Говорить с обладателем этого низкого голоса было легко.

— Ну это не так страшно, — ответил О’Коннор, — хотя имена попадаются дурацкие. Как только выбираешься из Англии. В Гдыне я не бывал, но как-то раз мы заходили в Таллин, это оттуда недалеко. Там много старинного и занятного. Десять лет тому назад дело было, а кое-где в витринах виднелись портреты Гитлера.

— Вероятно, в основном у тамошних немцев. Там есть немецкое меньшинство, и оно не так уж малочисленно.

— Но оно сокращается, — заметил О’Коннор.

— У нас в Польше тоже были его портреты, в последнее время.

— Представляю себе, — сказал О’Коннор. — Тогда в Таллине, в тот год, я впервые увидел, как народ стоит и пялится на его лицо, как будто в нем что-то есть — в основном бабы, конечно. Потом-то оно для большинства стало много чего значить, но в другом смысле. Но тогда! Наш Мосли лучше смотрится, да и то не особо для взрослого мужика. Представьте, народ стоял и пялился на него, как будто там есть что-то особенное, и это в то время, до того, как у него появилось до дури танков, бомбардировщиков и подлодок. Через пятьдесят лет ни одному человеку будет этого не понять.

— Будем на это надеяться, — ответил Боровский.

К разговору подступили волны и смыли его. Потом О’Коннор сказал:

— С погодой в этот раз повезло. Туман — это хорошо, только если эти черти уже не почуяли конвой, тогда это уже неприятно, чувствуешь, что не в состоянии что-то с этим поделать, и так оно и есть. Остается только ждать торпед. Если есть пассажиры, их приходится держать на палубе, ждать у шлюпок, их надо кормить, препаршивое дело. Умеренное волнение — это тоже хорошо. Самолетам намного легче их заметить, если волнение не сильное.

— Я не видел никаких самолетов.

— Их не видно. Смысл не в том, чтобы их было видно. Они барражируют над морем перед конвоем, полукругом, и держатся в пятидесяти, в ста милях от нас. Самолеты не видны, и черт его знает, есть ли они.

Поляк понимающе улыбнулся.

— Так всегда бывает, — сказал он. — В Польше тоже. Бесконечные самолеты с той стороны и наши, про которые говорят, но их никто не видел.

— Ай, во время блица[19], — сказал О’Коннор. — мы свои довольно часто видели.

— Это правда, но в общем и целом.

— И становится лучше и лучше. Хотя сейчас их довольно сильно не хватает для такого патрулирования. На этом маршруте у нас будет отрезок примерно в пятьсот миль, куда не долетают самолеты с суши. Его нам придется пройти в одиночку, по крайней мере эту часть, потому что не хватает авианосцев; но вам необязательно знать, какой это кусок. Однако большой роли это не играет, потому что практически весь этот конвой, похо-же, идет налегке, а немцы концентрируются на нагруженных конвоях, которые идут в обратную сторону. В остальном этим летом было довольно спокойно.

— Я слышал, да, — ответил поляк.

Две тени проскользнули мимо них в темноте и внезапно перешли на шепот, заметив, что наверху есть кто-то еще. Они растворились во тьме на баке, потом хлопнул дверью ветер.

— Одна — это дамочка была, — сказал О’Коннор.

Боровский узнал жену швейцарского дипломата, но ничего не сказал. Они сидели молча, и поляку казалось, что круг разбавленной темноты вокруг них был единственным просветом в огромном черном космосе из воздуха и воды. Только вибрации судна соединяли их с небольшим континентом света, разговоров и труда, несущего их вперед. Поляк сознательно отталкивал от себя это ощущение, но когда в возникшей тишине он попытался полностью отделиться, его подхватила вырвавшаяся из-под носа судна волна и забросила обратно, оставив рядом с товарищем.

— Надеюсь, это мой последний военный рейс, — сказал О’Коннор.

— А мой первый и,