Избранное - Николай Иванович Наумов

— А-а! — протянул Кузьма Терентьич. — Озлобишься же!　

— Лютость не плошь зверя почуешь в себе, — процедил сквозь зубы Изот, — и уж в те поры не подходи-и-и..　

— Укусишь?　

— Изгрызть рад, верь слову!　

— Гляди ж… Ну, да чего говорить, и собаку запрёшь, так мечется… Это што ж, стало быть, острожна-то болезь заместо родимчика встряхивает, а? — насмешливо спросил он.　

— Не подходи!.. Одно тебе слово. И каков же ты должен быть человек опосля того, а-а? — сверкая воспалёнными глазами, спросил Изот. — Если, стало быть, пребывав всё в слепоте и прозрел, а?　

— Это с энтой болезни, што ль, зрячим-то становятся там, а?　

— Ну, когда бельма-то с глаз снимут и спознаешь ты, к примеру, естество… как оно всё и почему… По-о-очему, к примеру, всякому иному жизть — мать, одному только мужику — мачеха, а?.. По-о-очему изабольшие воры во всяком благополучии живут, и нет на них ни суда, ни управы, а коли мужик украл… может, с горести передышку хотел только зубам дать на пшеничном калаче… и за энто самое должен всю жисть страждать… По-о-очему?　

— Оно, чего говорить, известно, надоть бы по головке гладить: воруй-де, сердешный, воруй!.. Потому и зуб-то, вестимо, устаёт всё сухую корку жевать; да не вникают ведь в эфто ни обчество, ни начальство!.. — с иронией ответил Кузьма Терентьич.　

Заметив насмешливый тон Кузьмы Терентьича, Изот сдвинул брови и пристально посмотрел на него. Затем по лицу его неожиданно промелькнула улыбка, в которой отразилась и злость, и в то же время лукавство. Оглянувшись кругом и увидя, что Дергач и вся пьяная свита его, распахнув двери погребка, угощались, и в говоре или, вернее, в общем крике и хохоте, наполнявшем погребок каким-то стоном, тонула всякая отдельная речь, он медленно налил себе стакан вина и неторопливо выпил его.　

— Ты давно уж по Сибири сапоги-то треплешь? — спросил его Кузьма Терентьич.　

— Двенадцатый годок с Покрова пойдёт, как мыкаемся в оных местах! — ответил Изот. — Умней бы надоть быть-то, учить, да в меру, теперича и очень бы даже благоденствовал!.. — как бы вскользь заметил он.　

— Ты это кого поучил да промахнулся? Аль тебя учили да не выучили?.. — насмешливо спросил Кузьма Терентьич.　

— Я!.. В купце одном совесть будил, да сколь его ни тыкали в бока-то, до совести не достучались. У купцов-то, в народе говорят, она потом выходит, — заметил он. — Уж и шельма же была, о-ох!.. Это он в селе у нас торговал… Запольем село-то зовётся; около рабочих всё колотился… Я-то у него состоял как бы вот при вас теперича Варсоноф, только куда-а-а бойчей был…　

— Вида-а-ать! — протянул Кузьма Тереньтич.　

— Не в пример бойчей! — с неуловимой иронией похвалился Изот. — Теперича чего он бывало выделывал, посказать вам! Погребок у него был так же, как у вас бы, к слову. А ведь по нашим местам, на Волге, судорабочий народ всё бьётся, загульный народ, как и здешний, грешным делом… Расчёт получит и пойдё-ё-ет курить, а Артамону Савичу Ожорину это и на руку, как бы вам теперя, к слову говоря… И гра-а-бил! Упаси господи! Меня-то он содержал при себе за то, собственно, што мы сызмальства в Москве при ренсковом погребу по питейной части образовывались, так он это при нашей-то помощи и орудовал… Мы ведь фабрикацию вин, Кузьма Терентьич, в точности постигаем, — сверкнув глазами, заметил он, — дрей-мадеру ли, лисабонское, всё это первого, можно сказать, качества произвести можем. Или ром теперича выделать, — нас возьми… Припусти это в полугар пережжёного сахарку с перчиком, сандальчику с настоем чернослива для окраски, белены подбавь, штоб потребитель особливый хмель чувствовал, да экстракту для запаху подбавь, — и получится самый ямайский напиток, нисколько не плоше вот энтого, — говорил он, указывая на бутылку. — Вот за бутылку-то эких иностранных напитков　Артамон Савич и жарил по два да по три рубля… Не грабёж ли, а?　

Насупив брови, Кузьма Терентьич молча слушал Изота, измеривая его время от времени своими пронизывающими глазами.　

— Какого вы мнения об энтаких делах, а? — снова повторил Изот свой вопрос.　

— Досказывай; поглядим, чего дале-то!..　

— А дале-то вышла такая канитель, сударь. Глядел я энто, глядел на такой денной разбой, и возьми меня муть… Однова это не вытерпел да и говорю: «Артамон Савич! Ежели бы, говорю, теперича и доброго вора к эфтому мастерству приставить, и у того бы совесть, што вода после дождя, замутилась, а у вашего степенства, говорю, при всей вашей чести, и лик, и подошва одной матери, сыромятной шкуры детки: ни от каких делов не краснеют».　

— О-о!.. Ну он чего ж, взашей, поди тебя?　

— Так точно-с, в самый почесть лён ковырнул.　

— И по пути.　

— Пожалуй што по пути, не зазнавайся! — согласился Изот. — Только мы энтого дела положа рук не спустили… Улучил я этак минутку да все-то его качества перед рабочим людом и выписал: какими, стало быть, образцами он опаивает их… и наусти-и-и!.. Что ж ведь, сударь! По бревну разнесли весь его погреб, и ему, штоб червонные кудри расчёсывать, не привелось уж опосля того гребня покупать.　

— Ты за это и судился?..　

— В соприкасательстве только к эфтому обвинялся; а боле-то за то, што во время свалки понаведался, плотны ли замки у его выручки.　

— Эвон за што!.. Ну, по нашим местам такого молодца и до суда бы не допустили, а камень бы на шею да и подь с богом в реку, промышляй рыбкой! — холодно, с какою-то нервной дрожью в голосе ответил Кузьма Терентьич. — Ты допил, што ль? — спросил он, взяв бутылку и поболтав её.　

— Окончили, благодарим покорно!.. — ответил Изот, приподнимая шляпу.　

— На здоровье! — сказал Кузьма Терентьич, отодвигая от него бутылку и стакан. — А теперича я тебе, добрый молодец, вот чего спою, — начал он, погладив ладонью усы и бороду. — Энта твоя сказка хороша, а моя, никак, лучше будет… На досуге ужо свесь, чья перетянет. Похаживал в нашем селе годов с десяток назад удал-молодец, так же вот языком-то невесть какие