Совершенство - Винченцо Латронико

Родственники их не понимали. Уже сама идея удаленной работы была сомнительной – слишком уж напоминала вечера после школы, проведенные за компьютерными играми. Переезд и вовсе не поддавался разумному объяснению. Они поняли бы, будь он связан с официальным трудоустройством, как у предыдущих поколений, которые терпели холод и ужасную еду в ФРГ ради стабильности. Но в случае Анны и Тома это выглядело как каприз, эдакий запоздалый “Эразмус”[22]. Они подозревали, и вполне обоснованно, что в трудные периоды молодые залезали в небольшое наследство, которое дед Анны задумывал как первый взнос по ипотеке. В этом возрасте надо строить, а они что делали? Разбрасывали.

Против этого скепсиса были бессильны любые доводы, кроме разве что подробного отчета об их доходах. Его родители владели большим магазином одежды; мать Анны была финансовым консультантом, отец – адвокатом. Суммы, которые называли Анна и Том, казались их родителям скромными; но они знали – из газет и от стажеров, – что для этого несчастного поколения подобные суммы считались даже выше среднего. Но если они столько получали от клиентов на родине, не выгоднее было бы здесь и остаться? Эти разговоры вызывали у Анны и Тома раздражение еще и потому, что они всегда называли сумму до вычета налогов, не вдаваясь в детали. И если родители успокаивались, то для них двоих эта ложь только усиливала тревогу.

Старые друзья, в отличие от их семей, все понимали. Это выражалось в лайках под каждой фотографией, будь то канал, заброшенный аэропорт, квартира с медового цвета паркетом. Когда Анна и Том приезжали на праздники, то околдовывали всех рассказами о вечеринках и ценах на жилье. Они вдруг замечали провинциальность и узость взглядов, которые раньше казались в порядке вещей. Чем больше времени они проводили в Германии, тем в большее уныние их приводила пассивность Южной Европы. “В Берлине все иначе”, – говорили они друзьям без снобизма или чувства собственного превосходства, скорее для вдохновения, чтобы те последовали их примеру. Друзья часто мечтали, как нагрянут в гости или вовсе переедут. Они тоже жаждали чего‐то иного, чего в родном городе не было; им тоже хотелось изобилия.

Те же друзья проходили неоплачиваемые стажировки в издательствах, крупных дизайн-студиях, рекламных агентствах. Затем их приглашали на практику, на замену сотрудниц в декрете, потом в штат. Некоторые брали ипотеку. Жили в районе, где выросли, или на окраинах, где было дешевле. Это будто бы подтверждало правоту родителей Анны и Тома и обостряло смутное чувство неуверенности в те ночи, когда Анна и Том, приезжая домой, не могли уснуть в снятой комнате или на чужом раскладном диване. Но стоило еще немного подумать, и неуверенность рассеивалась, таяла при мысли об их уютном берлинском быте. То представление о взрослой жизни, которое разделяли их семьи и столь тщательно воспроизводили друзья, относилось к другому поколению. Штатные сотрудники у них на родине зарабатывали куда меньше, чем они на фрилансе, – по крайней мере в удачные месяцы. И они все еще общались со школьными друзьями. Жили в родном городе. Говорили на ломаном английском, и то необходимости в этом почти не было. Любая реорганизация компании грозила увольнением, тогда как у Анны и Тома была международная сеть клиентов. Само собой, друзья были не виноваты, но такая ограниченная, привычная жизнь постепенно лишала их решимости и любопытства.

Со временем Анна и Том убеждались, что именно они двое что‐то создают – пусть пока почти неуловимое, но с каждым месяцем становящееся все более осязаемым. Несколько дней на родине они очень много ели и очень мало работали и наконец с облегчением возвращались в Берлин. Они любили свои семьи и испытывали ностальгию по улицам, где выросли, но нежность быстро уступала ощущению застоя и чуждости. В зале вылета они отражались в зеркальных дверях и вспоминали фотографию, сделанную в день отъезда. Это сравнение неизменно их умиляло. Они стали совсем другими.

ВБерлине они дружили с французами, поляками, португальцами, иногда израильтянами или бельгийцами, в крайнем случае – американцами; с немцами – почти никогда. Все были примерно их возраста: старше двадцати трех, но моложе тридцати. Все приехали сюда, не имея на то особой причины, и сошлись так же легко, как в первые школьные дни. Они познакомились в фейсбуке, в группах, где обменивались продавленными диванами и бюрократическими советами; или одалживая зарядку для ноутбука в кафе со столиками из ламинированного пластика и пышными баньянами у окон; или в клубах, стоя в очереди в туалет, откуда выходили по двое или по трое, с расширенными зрачками. Они работали в смежных сферах. Графические дизайнеры, фронтенд-разработчики, художники, которые ради заработка помогали другим художникам, иногда занимались графикой или монтировали гипсокартон для арт-ярмарок. Видеомейкеры, шеф-повара, ассистенты в художественных галереях, журналисты-фрилансеры, которым статус берлинцев помогал продавать на родине глоток воздуха из большого мира. Аспирантки – молекулярные биологи, музыканты, копирайтеры, иллюстраторы, которые держались вместе, спасаясь от зимы, объединяясь в неформальную сеть, выдуманное сообщество. Скорее, чем круг друзей, форма этого сообщества напоминала решетку – структуру связей, строившуюся на сходстве, отражении, привязанности, близости, зависти и поддержке.

У них были свои привычки и системы координат. В субботу утром они заказывали латкес и “Кровавую Мэри” на улице Вайнбергсвег. Ходили в бургерную под железнодорожным мостом на Скалицерштрассе и в ту, дальнюю, для североамериканцев, где подавали такой колоссальный сэндвич, что, если съедал его целиком, с тебя не брали деньги. Пели песни группы “Оазис” в караоке у Стены, любовались закатом у готического памятника на вершине Виктория-парка или с Вассертурм[23]. Читали статьи о культуре и лайфстайле, написанные в изящном, непринужденном стиле англоязычной журналистики, в котором узнавали себя, хотя и осуждали типичную для американцев одержимость деньгами. По вечерам прогуливались по одним и тем же маршрутам: мосты на Майбахуфер, тропинки Шиллеркица, начало Везерштрассе. Повторяли одни и те же шутки про зимнюю депрессию и про то, что совсем не знают Западный Берлин, хотя и живут между Риксдорфом и Кройцкельном. Передавали, как инициационный ритуал, шутку о том, что лебеди у моста Адмиралбрюкке – это души испанских студентов по программе “Эразмус”, утонувших в канале в свою первую зиму из‐за обманчиво тонкого льда.

Они проводили вместе длинные уикенды, которые начинались утром в субботу и заканчивались следующим вечером. Их группа разрасталась и сжималась, как живой, дышащий организм. Поздним утром, когда они поодиночке подтягивались к столам для пинг-понга на Арконаплац или к полю для бочче на Пауль-Линке-Уфер, их было немного. Играли без особого плана – иногда парный турнир, но чаще просто по очереди. Проигравшие бродили по рынку между