35 июля; Но это не точно. Повести - Аня Фёдорова

Один мой знакомый так вот решил посмотреть в глазок, а с той стороны стояли бандиты с пистолетом и… что, что, ты что дура, что ли? Ну, выстрелил он в глазок, прямо в упор, представляешь?! Насмерть!

Теперь я боюсь бандитов с пистолетом, что неудивительно. Пока нам в школе не рассказали про террористов, я про них даже не думала.

Утром 1 июня на площади около ДК «Восход» конкурс детских рисунков на асфальте. Главный приз – мороженое. Бабушка не очень верит в мою победу, поэтому даёт мне с собой пять рублей: два пятьдесят на мороженое, два пятьдесят на сок или газировку. И я, конечно, не выигрываю. Просто все нарисовали цветы, а я – тигра. Цветы смогут хоть кого-то защитить?! Вот тигр – другое дело…

После конкурса мы с Маринкой идём за мороженым. Мама Маринки в неё верит, поэтому денег ей с собой не дала. Напрасно. Пришлось потратить свои пять рублей на два мороженых и ноль лимонадов.

Маринка вздыхает и говорит, что если бы с нами была Ира, делить мои жалкие пять рублей на двоих не пришлось бы. Ира бы всем купила и лимонад, и мороженое, так ещё и денег осталось бы на вечер – чтобы купить кулёк жареных семечек и клубничную жвачку на базаре.

Иногда мне кажется, что детство находится далеко от меня: мы живём на четвёртом этаже, а оно – в подвале.

Бабушка называет меня Малыш. Я ей отвечаю:

Если я Малыш, ты мне обязана купить собаку. Или хотя бы построить домик – если не на крыше, то в палисаднике, около нашего подъезда.

Бабушка смеётся:

Как только увижу у тебя на подоконнике мужика с кнопочкой на пузе, так сразу и куплю тебе и домик, и собаку.

Ещё бабушка говорит:

Не торопись ты стать взрослой. Ничего интересного там нет, посмотри на меня – интересная у меня жизнь?

Я не знаю, что ей ответить, ведь бабушка не взрослая, а старая. Это большая разница. Мама вот взрослая: она носит белое кружевное боди с голой спиной – только ради этого стоит вырасти. С другой стороны, ещё мама работает на двух работах: медсестрой и сторожем, торчит в саду, ходит в гараж, до синеватого скрипа кипятит свои больничные халаты и готовит брату вермишелевый суп. Мама, в отличие от меня, не ходит гулять во двор, бабушка не даёт ей деньги на лимонад и мороженое. Поэтому, если бы можно было носить такую же красивую одежду, как носит мама, но не делать всего остального – я бы с радостью выросла. Хотя мне и так придётся.

Теперь к действительно важным новостям:

1. Маринка не захотела выходить замуж за Ивана

2. Я кое-что узнала про подвал

У нас есть две СИИ – то есть самых интересных игры:

1. «Фирма»

2. «Свадьба»

Как по мне, «Фирма» – лучшая игра. Во-первых, для игры в «Фирму» мальчишки не нужны, во-вторых, физической деятельности игра не предполагает. «Фирма» – это бизнес для таких, как я: одиноких и не любящих потеть. Для игры в «Фирму» нужен только подъезд, немного чистых листов, много цветных ручек. Самое сложное – убедить девочек, что директором должна быть я. Тут на помощь приходят конфеты, которые бабушке дарят на работе. Иногда конфеты не помогают, тогда приходится быть замом. Когда я сдаюсь, роли в «Фирме» мы распределяем с помощью демократии (играем в камень-ножницы-бумага – смухлевать там совсем легко).

Директор «Фирмы», то есть я, сидит на пятом этаже нашего подъезда и с важным видом пишет что-то в бумагах. К нему по очереди приходят разные сотрудники (Ира, Маринка, Лена, Иван) и отчитываются о том, что они сделали. Получается, тот, кто сидит на втором этаже (в счёт идут только лестничные площадки с окном), постоянно ходит на пятый этаж, чтобы сдать отчёт. Директор «Фирмы» вниз спускается только если играть надоедает.

Другое дело – «Свадьба». Для «Свадьбы» нужен жених, а с этим у нас напряжёнка. Мальчишки в свадьбу играть не очень хотят, и, кажется, это не изменится даже через двадцать лет. Поэтому приходится искать подставных женихов – как говорит бабушка, выйти замуж по дурочке.

Зачем мы играем в «Свадьбу», я понять никак не могу, ведь жених всегда один и тот же – мой брат Иван. Ему семь лет, и он просто не может от нас убежать: старшие мальчики считают его соплёй. Настоящие друзья брата живут во дворе его дома, то есть маминого, а в нашем дворе – в моём дворе, то есть бабушкином – живём только я, Маринка, Ирка и Лена, и то когда она приезжает из Саратова.

Детство тесное, как гроб*. Для меня оно чужеродное, как горб: если бы все всегда были горбатые, ничей горб бы не выделялся. Но так как горб – это скорее исключение, чем правило, то все, кто с ним ходит, – те чужеродные. Дети тоже чужеродные: они вырастают во взрослых, которые вечно всё помнят совершенно не так, как было.

Во дворе всегда есть тот, кто знает больше, чем знаешь ты.

Ты что, не слышала? У мужчин есть головастики, они живут в слюне, и, если кто-то тебя поцелует, в животе у тебя поселится ребёнок!

Ты что, не слышала? Если потрогать лягушку, покроешься бородавками!

Ты что, не знаешь? Если намочить манту – отсохнет рука!

Ты что, не слышала, что, если вызвать Матерного гномика и открыть глаза, когда он придёт, – ослепнешь!

Ты что, не глотай косточки от вишни! У тебя дерево вырастет в лёгких! А прямо из самого пупка ветки будут торчать!

Ты что, не знала, что в подвале твоего дома живёт мужик, который ест кошек?! Ну ты вообще! Это Бомж Толян! Блиииин, Анчоус, ты что, вообще ничего не знаешь?!

В одном маленьком-маленьком посёлке был большой-большой мясокомбинат. В этом мясокомбинате было девять этажей сверху и девять снизу. Папа одной девочки рассказывал, что над землёй этажи как этажи, нормального размера, а под зёмлей они очень большие – десять метров потолки, как в квартирах у богатых. И вот эти этажи такие большие, что достают до конца земли. Это практически ад.

Два раза в год на мясокомбинат привозят больше коров, чем обычно. Маринка говорит, что это для жертвоприношений – чтобы кровь коров стекала по трубам с первого этажа на минус девятый и питала чертей в аду. Но как-то раз один водитель решил украсть корову, и коров приехало на мясокомбинат не сто миллионов, а девяносто девять! Никто коров пересчитывать не стал, поэтому их забили как обычно: мясо отправили на колбасу, кости – на клей, шкуры – на дублёнки, а зубы и рога – на вставные челюсти в дом престарелых.

У чертей же в аду строгий подсчёт. Они стояли с кружками около трубы и пили всё до последней капельки: сначала самый главный чёрт, потом чёрт помладше, потом ещё помладше, потом совсем маленький. И так – семьдесят две категории, а всего их было семь миллионов. И вот последнему, семимиллионному чёрту, не досталось ни капельки! Он так разозлился, что решил водителю грузовика отомстить!

Тёмной-тёмной ночью чёрт семьдесят второго класса пришёл к водителю грузовика и говорит: «Если ты у меня украл еду, я тоже у тебя украду еду, только сделаю тебе в семьдесят два раза хуже! Теперь ты никогда не сможешь есть мясо – только кошек! Теперь ты никогда не сможешь жить в своей квартире – только в подвале! Теперь у тебя никогда не будет имени!