Конвой - Торстен Юнссон

— А вот в России как: нет расовых предрассудков, — сообщил Еврин. — Все — товарищи, никаких нигеров.

— Я уже говорил, — сказал поляк. — Я не могу…

— Это понятно, — сказал Банана. — Я слишком стар, чтобы менять взгляды. Более того, я слишком стар, чтобы помалкивать насчет своих, неправильных.

— Надеюсь, на Ямайке есть молодежь, похо-жая на вас во многом, но не во всем, — сказал Боровский.

— В некотором смысле они больше похожи на мистера Смита, чем на меня, — сказал Банана. — Вы сегодня тоже хорошо прогулялись? — спросил он у Техаса.

— She’s a tough dame[80], — сказал Смит, выглядевший довольным. — В Техасе она будет на своем месте.

— Собираетесь ее похитить? — спросил Банана.

— Она же журналистка. Будет писать про Америку. Как про нее писать, не доехав до Техаса? А я не потрачусь на билет.

— Вы тоже собираетесь в Техас? — улыбнулся поляку Банана.

— Едва ли, — ответил Боровский.

— I probably go Texas, — сообщил Еврин. — Ехать Нью-Йорк — Сан-Франциско через Техас йес?

— Jeezuz Christ, you said it brother[81], — сказал Техас и похлопал его по спине. — А вот и выпивка.

— Эти должны вас устроить, — сказал Джон.

Он поставил хрупко звякнувшие стаканы на каменную столешницу, они были бледными, запотевшими и такими полными, что когда «Барама» кренилась, через край переливалось. Перед барной занавеской начинали погремывать стаканами, и Джон стремительно исчез, чтобы взять ситуацию под контроль.

За соседним столом сидели тренер по гимнастике О’Коннор, долговязый младший лейтенант-англичанин и еще пара младших офицеров, и пили пиво. Младший лейтенант сидел и читал каталог универмага из Квебека, показывая пальцем:

— Ботинки дешевые, — сказал он.

— Не такие уж на самом-то деле и дешевые, — ответил другой. — Не такие уж они чертовски дешевые, как приплывешь и начнешь по магазинам ходить. Но это ботинки.

— У меня длинный список, жена нацарапала, — сказал младший лейтенант. — Теперь главное, чтобы денег хватило.

— Деньги у меня есть, покупать не для кого, — сказал О’Коннор.

— Ну покупать же можно и для себя, — сказал один из офицеров.

— Я здесь останусь, так что не к спеху.

— Хорошо тебе, — сказал младший лейтенант. — Мне в море плохо. Мне плохо от этой чертовой войны на море.

— Да, мне-то хорошо, — сказал О’Коннор. — Мне хорошо в море, но мне надо на сушу. Мне хорошо в Англии, но мне надо в Канаду. Хорошо-то как!

— Ты свое дело сделал, — сказал один из офицеров. — You can take it easy[82].

— Hell, let’s not talk about it[83], — сказал О’Коннор. — Let’s have another beer.

— Просто черт знает сколько всего можно купить в Канаде, — сказал младший лейтенант и снова погрузился в каталог.

— Есть там черные шелковые трусики? — спросил один из офицеров. — Привезу своей девушке.

Доктор сидел за столом один и читал журнал. Он был занят поглощением предпоследнего напитка перед едой, и теперь посмотрел на часы, допил стакан и кивнул бармену.

У темного столика в углу сидел молодой французский поэт и оглядывался. Он убрал со лба светлые волосы, поднялся и направился прямо к мадам Гогенлебен, сидевшей в одиночестве.

— Позволит ли мадам, чтобы я ненадолго присел рядом, — сказал он.

— Муж уже поднимается, — ответила она. — Он вот-вот придет.

— Позволит ли мадам составить ей компанию, пока он не придет, — сказал Барель.

Она кивнула.

— Могу ли я предложить мадам что-нибудь выпить, — сказал он.

— Не подходи ко мне, — сказала она тихо.

Он смотрел на ее широкий бледный лоб, на тонкий нос и на рот, по ночам больно кусавший его губы, и говорил:

— Как мадам находит путешествие. Как поживают дети. Кажется, они замечательно справляются с трудностями. Легли ли они уже спать.

— Не подходи ко мне, — сказала она тихо. — Я чувствую тебя всем телом. Эрнст заметит по мне, когда придет.

Она подняла глаза на бармена, который внезапно оказался у их столика.

— Чем мне будет позволено угостить мадам? — спросил Барель. — Шерри?

— Да, — ответила она. — Благодарю. Они действительно душки и с ними легко, — сказала она, положив ладонь на холодную каменную столешницу, и почувствовала на ней его взгляд.

— Мне просто пива, — сказал ньюфаундлендец Леклерк.

— Мне тоже, — сказал молчаливый господин в серо-коричневом.

— Oh I say, — сказал молодой фланелевый британец, — be a sport[84]. Выпейте со мной виски.

— Просто пива, — сказал Леклерк.

— Мне тоже.

— Теперь останетесь на Ньюфаундленде, когда приедете обратно? — спросил британец.

— Ньюфаундленд, — ответил Леклерк. — Примерно рифмуется с hand.

— Нюфонленд, — отметил господин в серо-коричневом. — Я запомню.

— Но вы останетесь? — спросил фланелевый.

— Вероятно.

— Что там за будущее? Разве это не доминион[85], где дела обстоят совсем неважно?

— Это не доминион, — ответил Леклерк. — Уже некоторое время как не он, но тогда вы еще ходили в школу и газет не читали.

— Я редко читаю газеты, — сообщил англичанин.

— Как это было? — спросил господин в серо-коричневом.

— В стране, или чем бы это ни было, стоял туман, — сказал Леклерк. — Потом разъяснилось, и мы обнаружили, как плохи наши дела. Threw in the sponge[86].

Господин в серо-коричневом поцокал языком.

— Вам лучше с нами, — сказал фланелевый.

— Так же холодно, такой же туман, столько же леса, — сказал Леклерк. — Такая же херня. Но мне хорошо.

— Это наверняка мужественное занятие, закаляет, — сказал молодой британец.

— You have another whiskey and you feel even more sure about that[87], — сказал Леклерк.

— Oh, I say, — ответил британец.

Два французских морских офицера сидели за маленьким столиком и пили каждый свой «Дюбонне». Оба сидели, положив ногу на ногу, в блестящих черных ботинках и тщательно выглаженных темно-синих форменных брюках. Как обычно, сидели они в одиночестве, изолированные исключительно тем, что тяготились своим неправильным английским и тем, что лишь немногие здесь говорили по-французски.

— Я только что послушал новости, — сказал Арман. — Наступление идет прекрасно. Сегодня захвачены три аэродрома и город, не расслышал, как называется.

— Скоро наша очередь, — сказал Клод.

— Скоро будем пить Дюбонне в Париже, — сказал Арман.

— Дюбо, Дюбон, — и сквозь шум бара и тяжелые волны моря оба услышали, как отъезжают от Порт-де-Лила[88].

В углу у двери стоял самый большой стол в баре, за ним сидели четверо английских sailor-ов и обе лондонские девицы. Они выпили пару бутылок пива, и теперь один из матросов сказал:

— Глотка немного прочистилась, чувствую. Давайте теперь «Налетчика».

— Нет, давайте «Храброго солдата».

— К черту, — заявил первый. — Чертов пехотинец.

— Давайте «Налетчика»[89], — сказал третий.

— А что это? —