Избранное - Николай Иванович Наумов

— Обожди, легко это говорить-то, Пётр Матвеич! — вступился сутуловатый крестьянин, первый поднявший в волости голос против Ивана Николаевича. — Неуж мы, по-своему-то, не смекаем же, что Иван-то Николаевич и прав, пожалуй, да ведь нужа, друг! Ждать-то тогды ладно, когда в кармане не свербит, а ведь завтра ярманка, а мы ей живём, в неё-то и подушную заплатишь, и обуешься, и оденешься, и всякого запасу прикупишь! Гляди-ко! — И, подняв ногу, он показал ему прорванный бродень. — А ведь их купить надоть, а на чего купишь-то? Спроси, есть ли у кого в миру-то хоша медный грош за душой, а? И продашь, продашь задёшево её, только купи-и, нужа-то не терпит! Иной уж слезми от неё обливается, а у иного, то ись, и хлеба-то нет, как у меня вот, а семья, семья, семья, сизый… Все пить, есть хотят! И у хлеба сидим, не погневим Бога, да хлеб-то энтот не по нас; неуж ты думашь, и мы бы не поели рыбки-то? Поели б, и как бы исшо поели. От сладкого-то куса никто рот не отворотит, да вот ты съешь-ко её, испробуй, так чем подушную-то справишь? Чем по домашности дыры-то заткнёшь? А много дыр-то, о-ох, много! Успевай только конопатить! Иной бы и в город чего свёз, нашлось бы, по домашности-то, да куды повезёшь-то? Триста-то вёрст отмерить на одной-то животинке — нагреешь ноги, и без пути нагреешь-то их; что и выручишь, всё на прокорм тебе да лошадушке уйдёт, а домой-то сызнова приедешь ни с чем, и проездишь-то немало время, а кто робить без тебя дома-то будет? А ведь домашность тоже не ждёт, иное время час дорог. Вот и суди мужичье-то дело. А ты лучше помоги нам, купи-и, век за тебя богомольщики-то! — заключил он.　

— И рад бы, Ермил Васильич, помочь, верю я вам, — ответил ему Пётр Матвеевич, — да, вишь, торговать-то рыбой не хочу боле; в ланские-то годы, сам знаешь, за мной дело не стояло, пе-е-ервой был покупатель-то!　

— И, напасть! — прервал его Парфён Митрич, всхлопнув руками по бёдрам. — Да не-ет, это ты балуешь, пужаешь только нас, что не покупаешь рыбы-то, а? — И он посмотрел на него с выражением мучительного беспокойства в лице.　

— Не маненькой я, Парфён Митрич, втёмную-то играть! — заметил ему Пётр Матвеевич. — Да что, рази опричь меня некому продать-то её, а-а? — спросил он.　

— Было бы кому — и не докучали!　

— Эвон сколь народу наехало, да некому, а-а-ах ты, седой статуй!　

— Не ахтительный народ-то!　

— О-о! Чем же? Народ всё с деньгой!　

— В карманах-то не шарили, может, и с деньгой, да мелошники.　

— На свал-то не берут?　

— Про свою пропорцию купили, одно и поют.　

— Ну, это горе! — ответил Пётр Матвеевич.　

— Всплачешь!　

— Помочь-то вам чем бы? Это, как на грех, ровно я и денег-то с собой не захватил, — говорил он, задумчиво глядя в угол, — право, грех, да у Силантия-то Макарыча вы были? — спросил он.　

— Были, не обошли!　

— А-а! Он-то чего же говорит?　

— Накупился!　

— Успел!.. Ну да кулак-мужик, своего не упустит. А вы к Терентию Силину сходите, может, он!..　

— Сходи-ко поди! Вза-ашей посулил!　

— А-а-ах-ха-ха-а! Да он, ровно, тихий мужик-то?　

— Все они тихие… Ходи, говорит, около, а за порог ни-ни. Потому, говорит, ты ломался, так таперя я поломаюсь. Моя льгота!　

— Э-эх-хе-хе! Ну-у! А вы к Прокопию Истомину сбегайте, он мужик денежный, и дела у него ноне с рыбой форсисто идут — купит.　

Парфён Митрич вместо ответа махнул рукой и, отвернувшись в сторону, почесал в затылке.　

— Неуж и у него были? — насмешливо спросил Пётр Матвеевич.　

— И-и как, то ись, эких людей земля носит, а-ах ты, братец мой! — вместо ответа произнёс Парфён Митрич, всплеснув руками.　

— И у него выходили?　

— Выходили! — повторил он, мотнув головой, — в патрет мне плюнул, слышь, да поднял с полу ошмёток валящий. На, утрись, говорит… Слыхал ты экое поруганье, а? — спросил он.　

Пётр Матвеевич, даже не дослушав его, закатился весёлым, порывистым смехом.　

— Ай-ай… дело-то ваше, а? — спросил он, когда смех его стих. — Пожалуй, что своим-то умом и худо жить, а? — спросил он.　

— Убытошно, а-а-ах как убытошно! — ответил Парфён Митрич.　

— К кому боле и натолкнуть-то вас, не знаю, подождите: ужо вечером-то завтра я в обратный поеду, так поговорю кому ни на есть в городе, может и взыщутся охотники и приедут скупать-то её.　

— У-утешил!.. — И Парфён Митрич всхлопнул руками по бёдрам.　

В толпе пробежал тяжёлый вздох.　

— Поразорись ты, купи её, ведь ты балуешь, что денег-то у тебя нет, — вступился Ермил Васильич. — Не ломайся!　

— О вас же радею, а ты мне экое слово выворотил, а? — произнёс Пётр Матвеевич тоном, внезапно изменившимся из шутливого в суровый, бесчувственный.　

— С горя-то не услышишь, как и слово-то обронишь, прости, коли в обиду! — извинился он.　

— А кто горю-то причинен, ну-ко?　

— Не вспоминай, а-ах, будь оно…　

— Невзлюбилось… ха-ха-а… Зато своим умом пожили, а?　

— Пожили, чтоб его…　

— И чать это вы ума-то понабрались, возмечтали о себе, а-а? — презрительно прервал его Пётр Матвеевич,　

— Не смейся хошь ты-то, ну-у…　

— Я-я, то ись, ни-ни… Я говорю только, любопытно бы, как это возмечтамши-то вышли? То ись таперя, к примеру, сидит бы это мужик, к слову говоря, в рваных броднях, на полушубке швы лыком строчены, и вдруг бы это торгующий, ну хоша бы я, недалеко ходить, в лисьей бы шубе, бобёр на шапке, денег в карманах — что омуля по весне, и мужику-то бы это в ноги. А-а-ах, ха-ха-ха-а!　

И, отслонившись к стене, Пётр Матвеевич разразился неудержимым хохотом; взрывы его до того были сильны, что порою походили на истерическое рыдание.　

Крестьяне стояли молча, понурив головы.