Конвой - Торстен Юнссон

супруги, земляки Боровского, и с ними, судя по всему, случай разделался методично и расчетливо, долгое время щадя и нанеся удар в последнюю минуту. До того, как немецкая раса господ заняла ту часть Польши, которую считала своей, семья Гольдманов вела довольно обычную инженерскую жизнь в Варшаве — за тем лишь исключением, что интерес супруга к искусству несколько превосходил объем беседы с соседкой по столу между переменами блюд и нашел отражение в картинах, оживлявших скуку полученной в наследство солидной меблировки. После завершения немцами первичной сортировки Гольдманам пришлось переехать в гетто; дело было в его наполовину еврейском происхождении, и на четверть — ее; а также в фамилии. С этого часа случай делал все, чтобы компенсировать им внешнее унижение. Он сопровождал их во время работы в подпольной организации, так что в роли контактных лиц между подпольным государством и одной из обеих подпольных организаций в гетто они привыкли входить и выходить через стену с той же легкостью, с которой Данте, сопровождаемый Беатриче, попал из чистилища в ад. Они привыкли видеть все и все же сохранять внешнее самообладание, чтобы не выдать своей деятельности, и единственным зрелищем, которого они выдержать не смогли, оказалась бодрость спортплощадок и здорового товарищества, отличавшая поведение немцев, забредавших в гетто, чтобы поупражняться в меткости. Молодые люди, упитанные и тренированные, двигались с уверенностью и комфортом, присущими полному физическому здоровью, и контраст этой радости с их занятиями и родом этих занятий был ужаснее, что все, что предвидели и непрямо предсказали в своих видениях художники, которых Гольдман собирал и в которых разбирался. Но удача сопуствовала Гольдманам и в такие моменты, и сопутствовала им и дальше, когда они прозанимались своим делом слишком долго и оказались вынуждены покинуть страну. Они не сразу решили, податься ли в русскую Польшу, куда было легко добраться и где им, вероятно, сохранили бы жизнь, но послали бы в лагерь далеко на восток и наверняка разлучили бы; или же добираться через Балканы в Северную Африку с помощью антифашистских организаций, действовавших вдоль всего маршрута. Они выбрали второй вариант поздним вечером, когда для выбора оставалось уже очень немного времени; они не хотели рисковать своим браком и рассчитывали в конце концов добраться до Англии, откуда было больше шансов вернуться после войны в свободную Польшу. Удача сопровождала их, по-прежнему благосклонная, как тогда, когда они проходили в гетто сквозь стены. Теперь они переходили через границы и ночевали в лесах, а несколько раз спали в крестьянских лачугах, у людей проверенных и надежных, членов большой разрозненной подпольной организации без названия, которая могла бы называться «Союз подкопа под деятельность Гитлера в Европе, или Панцивилизационные Термиты»; несколько недель они прожили в роскошном отеле в Будапеште — более роскошном, чем любой из тех, в которых им доводилось жить раньше, — и тихо передвигались среди самых разных людей: таких, которых им, бывало, приходилось уничтожать, и других, таких же, как они сами, во имя человечества уничтожавших первых, когда это получалось делать без непреодолимых рисков, — и третьих, пока не определившихся, которым с высокой степенью вероятности придется выбрать сторону до того, как все закончится. Ночь перед тем, как покинуть Варшаву, Гольдманы провели на кухне, в подвальной квартире маленького домика на границе гетто, где жили и часто принимали других членов подпольной армии. Окно было закрыто картонками, и они зажгли только жировую лампу; тем вечером Лена Гольдман испекла кое-что, отправившееся с ними в путешествие в Северную Африку, — грубую буханку из смеси ржаной и кукурузной муки, в которую они запекли украшения, унаследованные Леной от матери и стоившие в общей сложности примерно 75 тысяч злотых, хотя Гольдманы и не рассчитывали получить столько, когда украшения придется продавать, — если их удастся сохранить до того момента, когда понадобятся деньги. Заодно Лена Гольдман испекла еще пару буханок, они могли пригодиться по дороге. Потом они надели самую простую одежду, запихали буханки и немного белья в пару узлов, погасили свет и вышли в ворота. Прямо напротив их жилища, среди горы обломков, бывших раньше домом, стояла Божья Матерь, и по ночам лунный свет освещал ее серебром, но теперь было темно, а контуры руин неразличимы. Они не стали запирать дом, чтобы соседям было проще прийти и взять, что понадобится, когда они заметят, что семья исчезла. Выйдя на улицу, они негромко разговаривали о том, насколько сейчас, когда они решили податься на юг, все будет проще: просто пройти через город, а не перебираться по какому-нибудь мосту через Вислу. Хлеб с запеченным в нем содержимым одновременно и радовал, и беспокоил их. Несмотря на все, через что им пришлось пройти, простота хлеба и его невероятная начинка сохраняли для них ту атмосферу сказки, которая помогала им многое преодолеть; но одновременно они переживали, что он может заплесневеть и нужно поддерживать хлеб в сколько-нибудь съедобном виде на случай, если их остановят и обыщут. Вначале они осторожно протирали его куском полотна, но дальше так продолжаться не могло, потому что корка отвалилась, и они шутили, что если бы они это продумали, то покрыли бы его лаком перед тем, как покинуть Варшаву, если бы у них было время дать лаку высохнуть.

Когда они перешли границу к северу от Подолинца[37], то нашли в деревне семью, выглядевшую достаточно надежно, и у них в печке Лена Гольдман испекла новую буханку, и с ней они оказались в Будапеште. Потом все шло относительно легко, кроме бомбежки старой грузовой посудины (принадлежавшей некогда норвежскому пароходству, перешедшей потом грекам и в конце концов, в пору нехватки судов у союзников, купленной через посредников за английский счет), на которой они перебрались из Константы в Пор-Лиоте[38]. Оттуда они приехали в Лондон с украшениями в большом портмоне. Был май сорок третьего, довольно спокойно, воздушных налетов немного, а когда они случались, то были уже не в новинку. Единственное, что из увиденного взволновало их, — разбомбленное почтовое отделение. Оно было в паре кварталов от их boardinghouse[39], и накануне они побывали там и купили марки для письма, которое отправили Евгению Гольдману по адресу: 3310, Эдсон Стрит, Бронкс, Нью-Йорк, чтобы сообщить ему, что все-таки устали ждать в Англии, когда наконец смогут вернуться в Польшу, и получили два места на корабле, который рано или поздно доплывает до Америки, и что они будут на месте в июле. Утром, когда они шли мимо почты, оказалась, что она сметена авиабомбой; это было то единственное попадание, которое они