Конвой - Торстен Юнссон

7

Гогенлебен, Эрнст, р. 1901, дипломат, канд. юр. н. с 24 г., на дип. службе с 29 г., атташе в Лиме 33–35 гг., секретарь пос-ва в Софии 35–39 гг., сотр. МИД в Берне с 40 г. Сын Карла Г. (см.), в браке (1935) c Хильдой Марией Шмидц (р. 08); дети: Герман (р. 36), Эльза (р. 38). Публикации: «Родина и судьба» (стихи, 1925), «Личная реальность» (стихи в прозе, 1926), «Воскресный день в Перу» (эссе, 1936). § Из приходов прошлого года 1800 франков пошли на психоаналитика для Хильды, хотя Эрнсту он, собственно, пригодился бы больше. Прочие расходы: хозяйство 2600, квартира 2400, карманные для Эрнста 900, отпуск 2600, прислуга восемь месяцев 1000, налоги и страховки 2600, Хильда разное 3400. Приходы: жалование Эрнст 15 000, от отца 2800. Остаток 00:00 (должно стать лучше в Вашингтоне с доплатой за дороговизну места службы) § «Подъезжая к великим руинам в Куско или посещая музеи в Лиме, невозможно не поразиться грандиозности древней индейской традиции, сохраненной народом инков. Легенда гласит, что предки племени вышли из пещер в горе, носящей поэтическое название „Дом Окон“ в регионе с не менее поэтическим названием „Дом Рассвета“. Возглавляли их четыре брата, все носившие титул Айара. Вождем являлся старший брат по имени Манко, бывший жрецом племенного божества Солнца. Эмблемой божества был фетиш в форме птицы, который хранили спрятанным в корзину. Данный фетиш служил оракулом и управлял миграциями поклонявшихся ему» (цит. по: Эрнст Гогенлебен, «Воскресный день в Перу») § «Старейшие традиции народа носят мифологический характер. Считается, что предки племени произошли из определенных пещер в горе („Тампу Токко“, „Дом окон“), расположенной в области, известной под названием „Паккари Тампу“ („Дом Рассвета“), и им предводительствовали четверо братьев, все носившие титул Айара. Вождем являлся старший брат по имени Манко, который был верховным жрецом племенного божества, Солнца, знаком которого был фетиш в форме птицы, скрытый в корзине. Данный фетиш служил оракулом и управлял миграциями тех, кто ему поклонялся» (цит. по: Инки, «Британская Энциклопедия», Томас Этел Джойс).

8

Наша потерянная юность, думает Боровский; только в другом смысле. Ему не хватает тех немногих лет проживания действительности, после которых тело перекашивается и, зудя, вытягивается к зрелости; до того, как отложения солей начали окружать готовую структуру и мешать ей меняться. Тогда ты еще знал, где ты — на дороге удивления. Помнишь зимний вечер в Кракове, в метель, когда ты бродил по улицам, глядя на несимметричный узор горящих и темных окон на фасадах, твое внезапное, пронизывающее насквозь изумление от того, что там жили люди, что они существовали, что одним из них был ты, пусть и одиноким. Вспомни, это не было чувство единения: оно приходит медленно и не прерывается внезапно. Это было изумление от того, что было так, как было; от того, что это было. Оно заполнило его целиком и полностью, как заполняет жидкость один из сообщающихся сосудов, бывший совершенно пустым от одиночества. То, что наполнило его, было не единением, а действительностью, уверенностью в обстоятельстве, после того, как тебя пронзило осознание того, что ты не можешь осознать причину этого обстоятельства. Боровский вспомнил прочитанную однажды историю о человеке, севшем на поезд в Берлине, чтобы поехать в Париж, — он приезжает в Париж и осознает удивительность этого обстоятельства: того, что он не приехал в Мадрид или в Грюневальд. Когда он был молод, до того, как с ним произошло все это, он эту историю понимал. Теперь он снова понимал ее, но с безразличием, которое хотел с себя стряхнуть. Он думал о том, что случилось с его отцом, семье известно точное время: 8 февраля 1902 года, днем, в его кабинете, заполненном полками, заставленными книгами в два ряда: такая ренессансная толщина давала ему чувство полной безопасности; и в тот день он, ранее не знавший страха, внезапно увидел великую тьму, столь же всепоглощающую, сколь всепроникающ бывает свет обыкновенных озарений. Он прожил еще много лет и умер совершенно естественной смертью, от кровоизлияния в мозг, но после того случая ничего уже не оставалось для него таким, как прежде, и он так и не смог преодолеть свое недоверие к бытию, свое убеждение, что все внезапно может оказаться изъедено термитами, может рухнуть и развеяться прахом. Он интересовался естественными науками, и когда несколькими годами позже дискуссия о теории относительности стала известна за предела-ми круга немецких и русских физиков, он следил за ней с таким интересом, что она заполнила все его время после выхода на пенсию с должности профессора лингвистики. Мысль о том, что подлинная природа вселенной недоступна человеческому воображению, показалась ему полностью соответствующей охватившей его уверенности, и он погрузился в осознание четырехмерного континуума, сидя с закрытыми глазами за письменным столом и поддерживая лоб рукой; ему казалось, что он ощущает, как его комната, и его книги, и сам он сведены к составным частям, не имея никаких свойств и никаких осознаваемых связей между собой. Я так и не смог уйти от того, что он пережил, думал Боровский: надо уйти от этого, сознавая это, и построить на этом новую надежность. Недолго, несколько лет в юности, я был убежден в том, что этому чувству надежности никогда не удастся меня провести. Часто — может быть, не каждый день, но часто — меня охватывало убеждение, что почти ничто не является тем, чем кажется, хотя и всегда кажется одинаковым, и именно это было великим чудом, на котором человек мог выстроить надежность ни на чем: ich hab’ mein Sach auf Nichts gestellt[31]. Я понял, что случилось с моим отцом, и мне казалось, что я это преодолел. Я знал, что ничего не знал об основе своего существования. Я построил все ни на чем, и пока знал, что сделал так, держалось оно лучше многих других построек, виденных мною. Потом я забыл, что мне это нужно: это и значит стать старше. Потом произошло все то, что произошло со мной, и я видел, как люди действуют так, как будто тьма уже бесповоротно поглотила всех нас, и однажды я увидел слишком много этого — и всё, из усталости возникло оно, и со мной случилось то