Пять дней в горах - Лори Лансенс

По привычке я взял с собой книгу. С малых лет я приучился, что, если мы выезжаем из синего дома, то поедем не на игру «Тайгерс» или «Лайонс», не на городской пляж, не на каток, не в аквапарк, не в зоопарк или вообще любой другой парк, не в кино, даже не на рынок или в магазин. Мы приедем в дом или, иногда, в небольшую контору, в переулок или на стоянку, где Фрэнки исчезнет не меньше чем на час. Без книги я оставался один, или, хуже того, наедине с чужими детьми, или чьей-нибудь пьяной женой, или печальной сестрой, или озлобленной секретаршей, а иногда и просто с темнотой.

Я открыл книгу, но было трудно сосредоточиться из-за шума оттуда, куда Фрэнки и Уоррен ушли говорить о делах. Сначала я слышал жалобы Фрэнки, потом взволнованный голос Уоррена, и так продолжалось почти полчаса. Наступившая тишина казалась оглушительной.

На миг я был парализован. Наконец я встал и пошел по коридору. Отца я нашел лежащим на полу в спальне возле груды грязных одеял. Окно во двор было открыто, и я увидел в лунном свете Уоррена, бегущего по перепаханному полю в обнимку с подушкой к густому лесу вдали. Как далеко он мог убежать? Зачем ему подушка? Почему в лес? Какого черта?

Я опустился на колени и попытался поднять тяжелую голову отца. Его волосы наощупь оказались жестче, чем я помнил, а шея – мускулистее, чем я предполагал. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз его касался? Годы?

Ребенком я сидел у него на коленях, вдыхая его запах (сигареты «Кэмел» с фильтром и, в удачные дни, мыло «Айриш Спринг»), слушая стук его сердца и водя грязным ногтем по татуировке с радугой и надписью «Глори навсегда».

– Что еще она любила делать? – спрашивал я, и Фрэнки рассказывал мне о маминой любви к книгам и библиотекам, к радугам, к магазинам с ношеной одеждой, как она любила печь и всегда искала возможность вернуться в прошлое, вместо того чтобы двигаться в будущее. Любые подробности были бесценны: «Глори любила мятные драже. Всегда носила в сумочке жестяную коробочку». И я сразу вспоминал и коробочку, и запах мятных драже.

Под стук открытого окна о раму я положил его поникшую голову и поискал пульс на шее. Ноздри обжег запах мочи, и я едва не повалился на пол от облегчения, ощутив теплую лужицу возле колена, но паника вернулась, когда я понял, что поток мочи Фрэнки еще не означает, что он жив. Более того, я никакого понятия не имел, какие жидкости может выделять тело мертвого человека.

Я уложил отца на пол и запрокинул ему голову, чтобы освободить дыхательные пути, а потом наклонился над ним, как нам показывали в школе. Прижавшись губами к губам Фрэнки, я несколько секунд выдыхал что есть силы, потом остановился и продолжил снова. Я сообразил, что забыл зажать ему нос, а потом не мог вспомнить, когда дуть, а когда зажимать. Я попробовал снова подуть. А вдруг я только душу его? Я обратил внимание на его зубы – за ужином он ел что-то с сыром. Еле сдержал рвоту. Снова поискал пульс.

Память – странная штука. Сковородка, полная окурков, на прикроватном столике, бурые пятна на стене – не то кровь, не то кофе, собачья шерсть на клетчатом пледе, грязный белый лифчик на крючке возле двери – словно чтобы не забыть его, уходя. Ничего противозаконного, если не считать грязи. Должно быть, все незаконное Уоррен уволок с собой в подушке. Далеко ли он убежит в женском халате?

Часы издевались надо мной. Зачем парню вроде Уоррена понадобились часы? Я прижал ухо к груди Фрэнки и с облегчением услышал тихое, неровное сердцебиение. Я начал действовать – кричать его имя, шлепать по щекам. Кожа у него была пепельного цвета.

Тут я, конечно, должен вызвать скорую. Вспомнив, что видел на кухне телефон, я побежал туда и нащупал трубку. Я поднял ее и тут же положил обратно, потом снова поднял и положил. Если бы я позвонил в скорую, приехала бы и полиция. Фрэнки, если бы он выжил, попал бы в тюрьму или в клинику, а я угодил бы в ужасные «органы опеки».

Вернувшись к отцу, я обратил внимание, что ветер, врывающийся в открытое окно, пахнет навозом. Я чуть постоял над Фрэнки, потом отступил и со всей силы пнул его по ноге. Он не пошевелился. Я пнул снова. Потом еще раз, сильнее, и испугался, когда он вдруг открыл рот, пытаясь вдохнуть. Словно внезапно оживший двигатель, Фрэнки закашлялся, брызгая слюной, и задышал снова. Думаю, той ночью, пытаясь избавить отца от мучений, я спас ему жизнь.

Я помог ему сесть, и Фрэнки, уронив голову на грудь, облевал мне джинсы, а я хлопал его по спине, охваченный непреодолимым желанием защитить его. Много лет спустя я понимаю, что так выглядит отцовская любовь, которую ребенку вовсе не так странно испытывать по отношению к родителю, как могло бы показаться. Я обтер губы Фрэнки мятым платком, валявшимся на полу, и на сей раз его замешательство не показалось мне забавным. Я коснулся его колючей щеки и сказал, что мне очень-очень жаль и что все будет хорошо. Это была правда. Во всяком случае, первая часть. Он, похоже, все никак не мог решить, означает ли его пробуждение сорванный куш или сокрушительное поражение. Я сдержал желание сказать, что люблю его. Сам не знаю почему.

– Все хорошо?

– Уоррен, – пробормотал он, чуть помолчав.

Сначала я не разобрал.

– Какой ворон?

– Голубой халат, – заморгал Фрэнки, припоминая.

– Решил, что ты умер.

– Ого…

– Я тоже.

Фрэнки сел.

– Ты скорую вызвал?

Вопрос был простой, но в ответе таилась вся суть нашего сложного будущего.

– Нет, – покачал головой я.

В этот момент между нами словно что-то натянулось, хотя Фрэнки так же не желал признать это, как и я.

– Хорошо, – сказал он.

Не переезд в Санта-Софию изменил отношения между мной и Фрэнки. Этот момент настал еще до приезда в пустыню, в ту ночь, когда мы только выехали из Мичигана в Калифорнию, в грязном фермерском доме на окраине Меркьюри, где мы оба узнали, что я пошел весь в отца.

* * *

У отца было множество дурных привычек, но одной из хороших была всегда держать полный бак бензина. Его девиз был: «Никогда не знаешь, как быстро придется сматываться или как далеко