Избранное - Николай Иванович Наумов

повелось, не тобой и кончится. Ведь и тесницу теперь возьми, к слову скажу: гладкую-то в редкость ты найдёшь, всё нет-нет да сучок и выглянет… Так и жизнь-то наша! Верно ль я говорю?.. А он, сказать тебе, Зажора-то, сейчас это в думу вдарится: почему да отчего всё это, да где закон экой? Ну, мужичье ли это дело — думать-то, суди!　

— А разве мужику, по-твоему, не следует думать, а?　

— Как ты, милый, без думы-то проживёшь? И хотел бы, может, в ину пору жить без думы, да, вишь, дума-то не спрашивает, надоть её или нет, а сама тебе без спросу в голову лезет. Без думы жить тоже нельзя, а дума-то думе розная! По моему, теперича, разуму, одну ты думу свободно в себе допущай, а другую, блажную-то, и придави. Теперича я так скажу тебе, возьми ты вино: чего говорить, вредительности от него много человеку бывает и на миру идёт, да след ли мне добираться, отколь оно повелось на свете, по какому закону допущают его истребление? А Анисим сейчас тебе в думу вдастся. «Почему, говорит, коли от Бога закона нет вино пить, а ты пьёшь, вредительность себе приносишь?» Да рази оно так можно, а?..　

— Отчего же не можно, объясни ты мне?!　

— Не стать, не мужичье дело в экие думы входить, — горячо ответил он. — Мужичье дело, батюшка, одно знать: паши, сей, блюди хозяйство, соблюдай, чего с тебя начальство требует и не вникайся, ни боже мой!..　

— Ни во что не вникайся, чего бы ни делалось кругом тебя а?..　

— Ни в малую соринку!　

— А Зажора вникал?　

— Про то и говорю, что заедался! Дума-то, батюшка, што калач на голодные зубы, приманчива; вдайся только в неё, и не услышишь, как облопаешься.　

— Думой-то?　

— Ну, помыслом-то про то да про сё, чего тебе вовсе не след знать и ведать. Вот ты посуди, скажу тебе хоша бы про того ж Анисима Матвеича: человек он — окромя хорошего ничего не скажешь; беден — чего таить, не богато его дело, а всё колотился, чего с него след отбывал, помочи ни у кого не просил; и жил бы да жил, тихо, смирно, в степенном образе, а вот как вдарился в думу — и пошло оно, кружение-то! Пошто, вишь, девки да бабы ситцевые платья носят, да платы шёлковые на голове, а не самодельную пряжу?.. Надо, говорит, не тело рядить-то, а душу, а стал, говорит, ты о теле радеть — и будешь только думать о телесном; от энтого, говорит, и девки, и бабы в блуд идут.　

— Это он проповедывал, Зажора?　

— Ну… ну… он! Вино, говорит, теперича тоже последнее дело, звериная услада, потому, говорит, человеку оно звериный облик даёт… шатание… Отколь, говорит, весь грех по миру идёт?.. От вина! Вино-то, говорит, слюна дьявольская, а мы её пьё-ё-ём! Кабы не вино, говорит, так рази Иван Афанасьич оправдался бы, говорит, перед миром? Разве мы бы, говорит, заплатили другие денежки, а?　

— Какие это денежки? — прервал я.　

— Мирские, што Иван Афанасьич съел да и спасибо не сказал.　

— А кто же это Иван Афанасьич?　

— Иван-то Афанасьич? — повторил он. — Аль ты не знаешь его? — удивлённо спросил он, как бы предполагая, что Ивана Афанасьевича все должны знать.　

— Нет, не знаю…　

— А-а-а!.. Вишь, оно, а я полагал, ты знаешь его, прежнее-то начальство все его знали, да и всегда к нему приворачивали. Мужик он, батюшка, наш же брат, да с кабака, вишь, жить-то пошёл. Кабак держал, греха-то этого за ним — и-и-и! — протянул Максим Арефьич, махнув рукой, и отвернулся. — Иван-то Афанасьич и струну-то эту под Анисима подвёл, што его в волость-то заперли. Писарь-то наш на дочке его женат, ну, вместе и мухлуют. А Зажора-то, Анисим Матвеич, возьми да и распиши его.　

— Кого, писаря-то?　

— Не-ет, Ивана-то Афанасьича, козыря-то нашего!　

— Как же он его расписывал?　

— Хе!.. Письма-то тут, батюшка, не шибко много; пожалуй, и письмо-то писать не устанешь. Одну ему песенку Зажора-то в уши дул: что ты, говорит, с зятем-то своим, писарем, мирские деньги съел… Иван-то Афанасьич, скажу тебе, годов пять тому время, заседателем по хозяйской части в волости ходил; ну и сбирал это деньги по волости на земскую гоньбу, и многонько што-то насобирал, а фитки-то кому выдавал, всё сулил сегодня да завтра выдать, — так и шло время. А как пришлось, слышь, ему деньги-то сдавать, он и отопрись, што не брал и в глаза-то не видывал, какие они, деньги-то. Мало ли судьбища-то тогда было… Начальство-то, слышь, приказало описать Ивана-то Афанасьича, а он будь не промах, да весь свой скот, — и коров, и лошадей, — и сгони от описи-то к писарю на двор, будто бы весь этот скот он в приданое за дочерью выдал ему… И фиток такой подстроили с писарем-то.　

— Какой же это фиток?　

— Фитанцию, сказать бы тебе, што весь скот он дал писарю в приданое за дочкой, а у него на дворе он стоял будто бы для кормёжки одной; а народ-то смутил показать, слышь, под присягой, што он точно скот-то этот в приданое за дочкой отдал.　

— И те присягнули?　

— Целовали крест… Вина-то этого выпоил им, никак, без счёту!.. Вот какие дела-то!..　

— Так его и не описали?　

— И посейчас цел!.. Ну, чего ж тут делать будешь, а? Подумали мужики-то, видят, што взять тут нечего, махнули рукой да и внесли вторительные деньги, а его будто бы простили.　

— А много внесли?　

— Рублёв семьсот, если не боле. Ну, Зажора-то вот при всём обществе и окрести его мошенником, введи в сердце, — потому правда-то глаза ведь колет, — а Иван-то Афанасьич не стерпи беды, да и научи писаря: донеси-де на него! Вот и пошёл сыр-бор гореть, туши-то теперь… Что ему будет теперь, батюшка, Анисиму Матвеичу, знашь иль нет? — неожиданно спросил он, пристально посмотрев на меня.　

— За что?　

— За тревогу-то, што начальство-то потревожил.　

— Да чем же он начальство-то потревожил? — спросил я.　

— Ну, что народ-то мутить будто стал… Мы-то, признаться, полагаем, што за экое дело каторги-то, поди, не минуешь. Мало ль