Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Но она, словно нарочно, не торопилась. Пока наливала, пока резала хлеб, пока заворачивала в газету, кажется, что прошёл час. Митька уже думал, что эти сборы никогда не кончатся.

Взяв бидон и свёрток, уже собрался уходить, но мать, удержав его за рукав, сказала:

– Под ноги смотри. Не разлей.

И правда, на улице нога соскользнула с мокрого после дождя булыжника и он чуть не растянулся. Поэтому всю оставшуюся дорогу шёл медленно, надеясь, что отец его похвалит за принесённый обед.

Поднявшийся ветер хлопал ставнями покинутых после эвакуации осиротевших домов. Уже стало светать, и вороны Всесвятского кладбища раскаркались на всю округу. Напрямки путь короче. Но идти между могильных крестов под карканье ворон хоть и при тусклом свете, а страшновато, поэтому вдоль кирпичной кладбищенской ограды стал обходить. Над кладбищем возвышалась колокольня. Вспомнились слова отца:

– Всесвятская колокольня на метр выше, чем колокольня Ивана Великого в Кремле.

Тогда этой новостью Митька с гордостью поспешил поделиться с Мишкой. Но тот это знал и не удивился.

Только сейчас Митька заметил, что идёт дождь и всё, в чём он был, пропиталось влагой. Встал и стал ладонью стряхивать с пальто не успевшие впитаться капли дождя.

Вдруг рядом с ним остановилась старушка с холщовой сумкой и сказала, заглядывая ему в лицо:

– Стоишь, касатик?

Митька дёрнул плечом, удивлённо посмотрел на старушку. Она, показывая пальцем на Митькин бидон и свёрток, вымолвила:

– Отцу небось обед несёшь?

Митька кивнул, не отвечая, а она, подняв вверх сумку, сказала с улыбкой:

– А я внучку блинчиков напекла. Пусть домашнему порадуется.

Голос у неё был такой, словно внук где-нибудь отдыхает и прохлаждается, а не сидит в окопе в ожидании немцев.

Дождь не кончился, а грохот с Косой горы прекратился.

И она сказала ему, кивая на посёлок:

– Пошли, чего зря мокнуть.

Вздохнула и пошла. Митька поспешил за ней. Обогнал, и она крикнула ему вслед:

– Прибежишь, спроси Петра Венёва, пусть выйдет, скажи, что бабушка пришла.

Отца нашёл быстро, но не сразу узнал. Перед ним стоял старик в полупальто, весь перепачканный глиной и грязью. Только голос вернул Митьку в привычное состояние:

– Что, отца родного не признал?

И Митька, совсем не думая, что может испачкаться, бросился и прижался к нему. Отольнул и, поднимая бидон вверх к лицу отца, сказал радостно:

– Вот, поесть принёс.

Лицо отца растянулось в улыбке, и, взяв бидон, сказал с гордостью, так чтобы другие услышали и порадовались вместе с ним, что сын не побоялся и принёс ему поесть:

– Молодец!

Митька зарделся, радуясь заслуженной похвале. Потом вспомнил, спохватился и сказал:

– Старушка Петру Венёву, внуку, поесть принесла.

Отец оглянулся и крикнул:

– Венёв, встречай, бабуля пришла.

К ним подбежал молодой парень, тоже весь перепачканный, и спросил:

– Где?

– Вон идёт, – Митька махнул в сторону, откуда пришёл сам.

Парень помчался к бабушке, а Митька долго смотрел ему вслед.

– Что, знакомый? – поинтересовался отец.

Митька не хотел, но с языка сорвалось:

– Людкин…

Прикусил язык, но отец сказал, глядя в глаза сыну:

– Хороший парень, боевой. Не зря Людка такого выбрала.

Парень, постояв с бабушкой, быстро вернулся и, пробегая мимо Митьки и отца, на секунду остановился и спросил:

– Блинчиков не желаете?

Отец на секунду задумался и, махнув рукой, радостно воскликнул:

– Давай!

Руки и отца, и у парня были грязные, в луже ополоснули, о траву вытерли – и хватит, ругать за такое не будут, не за столом. Поели блинов, потом супа.

Митька сразу узнал парня. Это он был с Людкой.

Начатый бидон пошёл по рукам и мгновенно опустел и вернулся. Отец доел, облизал ложку и, махнув ею в направлении города, произнёс, улыбаясь:

– Матери спасибо скажи. И скажи, всё у нас нормально. Нормально.

Митька хотел ещё побыть, походить по окопам, посмотреть в сторону немцев. Но отец строго произнёс:

– Всё, домой.

Митька встал, и парень, взяв винтовку, поднимаясь следом за ним, сказал:

– Сестре привет передай.

Отец поддержал:

– Передай, передай.

С этим Митька, уходя, несколько раз оглянувшись, поспешил домой.

13

Мать, сидя за столом, увидев входящего Митьку, подскочила и засыпала вопросами.

Он повторил слова отца. Она успокоилась, села, но ладонь скользила по столешнице влево и вправо, словно разглаживала что-то.

Митька, заглянув за занавеску, тихо сказал:

– Тебе привет.

Сестра села и полусонно спросила:

– От кого?

Митька, хотел поёрничать, но передумал и серьёзно сказал:

– От друга.

Людка подалась вперёд и уже открыла рот, чтобы обрушиться на брата с вопросами, но Митька, приложив палец к губам, выскочил за занавеску.

Он собрался доспать, тем более глаза слипались. Но Людка, выскочив из-за занавески, потащила во двор. Рассказывать особо было нечего, только про блины, про привет, про воду в окопе.

Людка осталась стоять, а Митька, сбросив дома наконец-то влажное пальто, упал на диван и забылся.

Мать долго щупала промокшее Митькино пальто и качала головой. Повесив на спинку стула, прислонила к тёплой печке.

Митька проснулся от грохота и выскочил на кухню. Мать с испуганным лицом стояла с мокрыми глазами, а Митьке негромко сказала:

– С Косой опять грохочет.

Села на табурет и сникла. Митька прижался к ней и стал гладить по спине.

Потом всё стихло. Мать словно опомнилась и вымолвила:

– Чтой-то я, вас кормить надо.

И слова, сказанные себе, вырвали из оцепенения, заставили подняться. И мысли были не о том, что что-то происходит на Косой, а о том, что надо готовить обед и кормить детей.

И грохот, доносившийся с окраин, казалось, стал обыденным, как дождь, снег или гроза. Но всё это не так сильно волновало её. Ни газеты, которых она почти не читала, ни чёрная тарелка репродуктора, сообщавшая то или иное событие войны, не трогали её сердце, а простые, политые слезами рассказы беженцев, наполнивших город, заставляли содрогаться и с ужасом думать: «Неужели и с нами так будет?»

И боялась она не за себя, а за Людку с Митькой и за мужа.

Конца её мучениям, как и войне, не было видно. Но больше всего её взволновала фраза одной из беженок:

– Немец всё наступает. И удержу нет.

И она стала страшиться той неотвратимости, с которой на неё и на всех надвигалась всеобщая беда.

1

Весть об эвакуации не укладывалась в сознании, она, как гром среди ясного неба, заставила первого секретаря обкома Жаворонкова вздрогнуть.