Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Мелкая морось не прекращалась, и соседи потихонечку потянулись с мазарок.

– Тетка Анисья, возьми деньги. – Геннадий остановил ее. – Потратились на похороны. Может, кому должны. Раздайте…

– Себе оставь, – не сказала, а выдохнула тетка Анисья и оттолкнула руку. – Еще пригодятся, когда Ванечку будешь оформлять в интернат. Эх ты, брат! Кровинка родная, называется!..

Снова толкнула и зашагала по тропинке.

Геннадий поморщился, словно взяли и ткнули мордой, и так больно, аж в груди заныло. Он потоптался, не зная, что делать с деньгами, потом сунул в карман.

– Ванечка, айда домой, а то простудишься. – Некоторые останавливались возле Ивана и пытались увести его с собой, но Иван продолжал сидеть возле холмика и только мычал, с недоумением оглядываясь на соседей – куда уходите, здесь же отец остался, но соседи продолжали его уговаривать. – Ванечка, твой папка на небесах, – и они тыкали пальцами в низкие облака. – Они с мамкой сидят там и смотрят за тобой. А ты не слушаешься нас. Они будут недовольны. Айда, Ванечка, а то простынешь, кто тебя лечить станет? Папки-то нет…

Забывшись, сказала одна из старушек и всхлипнула, а потом зажала рот рукой, когда Ванька оглянулся на нее.

Все меньше оставалось соседей на кладбище. Одни еще стояли возле отцовской могилки, а другие разбрелись по тропкам, чтобы заодно проведать своих, кто тут покоится. Здесь хорошо. Березки шумят над головой. Ветер дунет, и золото с ветвей опадает. Вскоре всю землю закроет. А там и зима не за горами. Завьюжит, занесет снегом, что не пролезешь. И будешь весны дожидаться, чтобы снова сюда прийти…

– Ген, что стоишь? – заскрипел голос бабки Акулины. – Почти все ушли. Ванечку жалко. Убивается, малец! Один остался. Ты в городе, а он…

Не договорила, махнула рукой и украдкой вытерла мокрые глаза.

– Вы идите, а мы еще посидим и придем, – сказал Геннадий. – Побудем тут и вернемся.

И взглянул вслед соседке, которая едва шагала по осенней слякотной дороге.

Геннадий оглянулся. Почти никого не осталось. А кто был, они не обращали внимания на них. Геннадий потоптался возле оградки, где лежали отец и мать. И присел рядом с братишкой на узкую скамеечку. И опять взгляд на могилки. После смерти матери он всего лишь раз был в деревне, а сюда не зашел. Было видно, за ее могилкой ухаживали. Наверное, отец с Ванькой приходил, а больше некому. И холмик ровненький, и венок лежит, даже небольшой, но поставлен памятник. А ему не сказали. Он нахмурился. А как скажут, если адреса не знали. Ладно, сейчас смогли разыскать, а то бы приехал в деревню, а тут никого не осталось. И как-то нехорошо стало на душе, когда об этом подумал. Мать хоронили, в последний день приехал и сейчас опять в последний момент успел. Жизнь прошла, а времени на родителей не нашлось. А уж на Ваньку – тем более. Видел, как братишка убивался по отцу, а сам стоял и в душе пустота. Почему? А сейчас, когда вырос холмик и Ваньку не могли оторвать от него, он смотрел на всех и соседи отводили глаза. И Геннадий отвел глаза. Не смог выдержать Ванькин взгляд. Словно в душу хотел заглянуть, внутри всё сжалось и стало так больно, аж выть захотелось. И сейчас бы завыл – громко, протяжно и больно, да головой о камень, о холмик, да так, чтобы кровь во все стороны брызнула… но не получится – поздно спохватился…

Геннадий долго сидел возле оградки рядом с братишкой. Думал. Посмотрит на могилки. Покосится на Ваньку. И взгляд в землю. Опять посмотрит, потом на деревню, что виднелась отсюда. И опять взгляд в землю и думает. А спроси его, о чем думы твои, Генка… Геннадий Егорыч? Он бы пожал плечами. Не знаю… Вроде ни о чем, а в то же время он думал о жизни. Вспоминал прошлое и думал о будущем. Мысли о детстве, где были живы родители и Ванька, который ни на шаг от него не отставал. Повсюду таскался за ним, словно хвостик, а он злился и гнал его прочь. И опять мысли о жизни. Одно всплывет, другое и третье, и он понимал, почти полжизни прожито, а что у него за спиной? Да ничего! Вообще ничего не осталось. Была семья… Нет, не жена и городская жизнь, а настоящая семья, где были живы родители и был Ванька. Где был суровый отец, который мог и ремня дать, если Ваньку обижал, где мать старалась примирить их, а он не хотел этого, потому что ему казалось, что все внимание достается Ваньке, а он не нужен в семье. И уехал после школы. Решил счастье найти. А какое оно – это счастье? Кто знает? Кто может сказать и показать его? Он думал, что счастлив стал, когда в город перебрался. Яркие огни, новые друзья, девчонки, кафешки и свидания. Свадьба и семейная жизнь, которая не принесла ничего, кроме головной боли. Годы пролетели, а на душе осталась лишь горечь полынная и ничего более…

А где же тогда счастье, за которым он уехал? Где оно – кто скажет? И почему он злился всегда, когда вспоминал деревню, родителей и брата Ваньку, а сейчас сидит возле могилок и оторваться не может. Он уж сколько раз порывался встать и не получалось. Доставал сигареты, закуривал и опять мысли о деревне, отце с матерью и Ваньке, а соседи его Ванечкой зовут. И радуются ему, и каждый норовит мимо пройти и погладить его или просто ласковое слово сказать. Вот это и есть счастье – деревня, из которой сбежал, соседи, про которых он забыл, а они помнили его и радовались, что он приехал, мазарки, на которых лежат родители, и Ванька – убогий братишка, который радуется каждому встречному и всем улыбается, но живет в своем мире?

Все давно ушли. А Геннадий с братишкой сидели на скамеечке и молчали. Редкий раз друг на друга посмотрят и снова молчат. О чем думал Ванька – непонятно, да и думал ли… Уставился в одну точку и не шелохнется. Протянет руку, погладит холмик, посмотрит на Геннадия, а в глазах боль тягучая и непроходящая, и снова гладит холмик.