Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин

– Нет, вам придется задержаться, – разочаровал Козловского командир батальона и передал ему распоряжение генерала.

– Ах, жаль, – искренне огорчился подпоручик. – Так хочется на Амур. Хотя бы взглянуть на Восточный океан. Это же дорога в Америку, в Австралию, в Японию!

К беседующим офицерам подошел поручик Венюков. Он, видимо, слышал последние слова Козловского.

– Поразительно, господа, – сказал он, – сколько легенд наплели об Амуре. В Петербурге долго утверждали, что устье реки теряется в песках, и лишь недавно исследования Невельского опровергли это. Мы собираемся сплавляться по Амуру четвертый раз, а мне еще этой зимой твердили в Иркутске, что все амурские экспедиции – фарс, что Амур – дрянная болотистая река, в которой местами всего на три фута воды. И вот я только что произвел промеры. Глубина по фарватеру достигает четырех сажен. А ширина около двухсот саженей, и это у истоков!

– Что же вы ответили в Иркутске? – поинтересовался Дьяченко.

– Ну, ответить тогда я ничего не мог. Во-первых, потому что сам еще не видел Амура, а во-вторых, говоривший это был мой непосредственный начальник.

– Ну если так, – улыбнулся Дьяченко, – то все ясно.

От Усть-Стрелки показалась толпа. Впереди ее трусили конные казаки, за ними, на этот раз на бричке, ехал генерал-губернатор.

– Готовься отваливать! – скомандовал Дьяченко, а сам с Венюковым, Козловским и юнкером Михневым, временно командовавшим второй ротой, направился навстречу генералу.

Уже через несколько минут они получили приказ о порядке следования по Амуру. Первыми отправлялись передовые отряды 14-го и 13-го батальонов и генеральский катер, за ними следовали суда с посланником и его свитой, далее плоты с имуществом 14-го батальона, артиллерией и наконец в последующие дни отправятся переселенцы с их имуществом и скотом.

Прибыл в 13-й батальон и числившийся в нем командиром второй роты подпоручик Прещепенко. Это он вел в прошлом году баржу с мукой, да, сев на мель, там и зазимовал. В Усть-Стрелку он добрался всего несколько часов назад и сразу же был направлен генерал-губернатором в распоряжение Дьяченко.

– Ах, господа, вы даже не знаете, как я вам завидую, – сокрушался Козловский. – Вы поплывете подобно аргонавтам, а я остаюсь.

– Ну чему вы завидуете, – перебил его Прещепенко. – Эка невидаль – Амур. Эх, а я рассчитывал задержаться в этой станице. Здесь, говорят, недурные казачки. Однако не повезло.

– Нет-нет, не шутите. Вы только представьте, что может открыться вон за той горой!

– Еще одна гора, а там еще. Уж вы поверьте мне, уж я-то на них насмотрелся, – выбивая кресалом искру, говорил Прещепенко.

– Позвольте, у меня линза, – предложил Козловский увеличительное стекло.

– О, это что-то новое.

Прещепенко недоверчиво подставил самодельную папиросу под линзу Козловского.

– Теперь затягивайтесь, видите: задымила! – искренне радуясь, что папироса у грубоватого подпоручика действительно раскурилась, говорил Козловский.

– Скажи-ка, и правда удобно, – похвалил Прещепенко.

– Это мне подарил господин Бестужев, подрядчик Первой Амурской компании. Мы с ним встречались на стоянке в Бянкино.

Заинтересовавшись линзой, к офицерам 13-го батальона подошел зауряд-есаул казачьего войска.

– Перфильев, – представился он, – еду с вами выбирать места для станиц. Позвольте и мне прикурить от вашего огонька, – и подставил свою трубку.

– Пожалуйста, пожалуйста, держите вот так в фокусе, – охотно согласился Козловский.

– Чудеса: без кресала, без огнива, а жжет, – удивился зауряд-есаул.

– Это что, – рассказывал Козловский, – когда я выпускался из корпуса, в Петербурге появились фосфорные спички. Это удивительное изобретение. Представьте, господа, тоненькие щепочки, на конце которых нанесен желтый фосфор. Достаточно эту химическую головку потереть обо что-нибудь, например о подошву, и спичка тут же вспыхивает!

– И долго приходится тереть? – поинтересовался Прещепенко.

– Нет-нет, чиркнете раз, другой – и спичка воспламеняется.

– Ну, это вы бросьте, – не поверил Прещепенко. – Кресалом вон бьешь, бьешь, пока высечешь искру.

– Слово офицера, господин подпоручик, я сам пробовал.

– Дайте-ка еще ваше стеклышко, – попросил Прещепенко, – что-то у меня погасла папироса; видно, дома журятся.

– Я бы подарил вам ее, – с готовностью протягивая линзу, проговорил Козловский, – но, понимаете, не могу. Это – память о встрече с Бестужевым.

– С Бестужевым? – переспросил зауряд-есаул. – Не тот ли это Бестужев, что изготовляет прекрасные сидейки?

– Какие сидейки? – не понял Козловский.

– Да вот такие безрессорные коляски, – ответил Перфильев, показывая на бричку, на которой приехал Муравьев. – У нас их еще называют «бестужевками». Отличный мастер.

– Право, не знаю. Едва ли. Он, господа, – Козловский понизил голос, – участник декабрьского бунта. Брат писателя Бестужева-Марлинского.

– Ну тогда он, – заулыбался в бороду зауряд-есаул. – Когда его высокопревосходительству в станице сказали, что сидейка изготовлена Бестужевым, он заинтересовался, спросил, каким Бестужевым – Николаем или Михаилом? Но у нас никто этого не знал. Однако его высокопревосходительство все равно решил на ней прокатиться. Он даже пошутил: «Надеюсь: никто не донесет, что генерал-губернатор катался на коляске, сделанной заговорщиком! На меня ведь уже писали доносы…»

Мимо беседовавших офицеров торопливым шагом прошел командир 14-го батальона майор Языков, за ним еле поспевали штабс-капитан, поручик и унтер-офицер.

– Разыскать! Немедленно разыскать! – сдерживая себя, чтобы не перейти на крик, говорил майор. – И на первой же остановке всыпать каналье пятьдесят розог!

– Что случилось? – спросил Козловский у штабс-капитана.

– Бежал из-под стражи солдат. Ну, попадется, мерзавец, я сам с ним расправлюсь! Может, увидите, господа. Он приметный – здоровенный такой, конопатый. Зовут Михайло Лапоть.

В эту минуту горнисты заиграли тревогу. Все, кто был на берегу, бросились на баржи и плоты. На губернаторском катере поднялся спущенный до этого флаг. Офицеры тоже поспешили на свои суда. И сразу же с генеральского катера долетела команда: «Отваливай!» Ее подхватили офицеры на баржах и баркасах.

Четвертый сплав начинал свой путь по Амуру.

Вот одна за другой снялись с места баржи 14-го батальона. Видно было, как на первой барже майор Языков все еще выговаривает штабс-капитану. «Не нашли солдата, – подумал оставшийся на берегу Козловский. – Ну куда он денется, чудак, только заработает розог да штрафной батальон. И зачем бежать, зачем бежать, когда впереди столько интересного!»

* * *

Отдохнувшие после нелегкого пути по Шилке солдаты дружно налегли на весла. Течение подхватило баржи, и они быстро прошли мимо генеральского катера. Муравьев опять стоял под флагом, на этот раз без шинели и шапки. Вышел на палубу своего катера и посол адмирал Евфимий Васильевич Путятин, возведенный недавно за успешное заключение договора с Японией в графское достоинство. Он тоже стал на палубе у флага, по морской привычке расставив ноги, медлительный, грузный человек, с обветренным в дальних плаваниях лицом, с мутноватым старческим взглядом. Он чувствовал, что генерал-губернатор, несмотря на старание всячески подчеркнуть значение его, адмирала, особы, вплоть до того,