Георгий Злобо - Румбо

Вдруг… отчётливо ощутилось чужое присутствие.

Они были здесь, его мучители.

Они обсуждали его незавидную участь.

— Старая я блядь, — сетовала Бабадятел, нахохлившись, — такого мужичонку отхватила, а он, падла, взял, да съебался. В нехорошие игры играет со мною разум. В мертвеющих объятиях ласковой осени повторяем мы колебания предков, затухающие колебания предков.

— Я люблю блядей, а тебя — просто обожаю, — рассыпчато блеял Кроепед, — обожааааю.

— Он растерян, потому что действительность повернулась к нему жопой, — важно изрёк Гаврила.

— Он возомнил себя великим гонщиком, а сам — бах! — и кувырнулся на первом же повороте, — отозвался Начальник Цеха.

— Тлосма! — сплюнул чёрный истукан.

— Так будет со всеми любителями преступать границы, — клокотал сокол Гриша.

— Хуярь, хуярь, преступничек растленный, — подхихикнул Сторож.

— Он дрочил, нюхая её домашние тапочки, — вскрывала карты половина женщины, а гиенокрыс плотоядно попискивал.

— Эй, послушайте! — Румбо изрёк это не ртом, но мозгом, — послушайте же! Скажите: где я?!..

— Послушайте его… а чего тебя слушать, калоеда? — фыркнул Дебрий, — тебе бы рот навсегда заткнуть, чтобы не развращал молодёжь… Ишь, прыткой какой выискался, из говна, да в лопаты. А горе в жизни своей ты познать не желаешь? Червей суетливых в гниющем прахе своём поспешишь поприветствовать?

— Каких червей? Ну чего ты гонишь… — Румбо трясло, как от холода, — помощи прошу вашей, уёбища!

— Он просит помощи! А чем мы можем помочь тебе? — клюнула его в ключицу Бабадятел.

— Раздвинь ягодицы, матрос! — пугал прикосновениями Кроепед.

— Спасенье утопающих — дело рук самих утопающих! — назидательно глумился сокол Гриша.

— Понюхай-ка мои ноги, засранец, — водила босой ступнёй по лицу половина женщины.

— Мы ничем не можем помочь тебе, Румбо! — выдавил невидимый прыщ НЦ, — ведь ты — хозяин своей судьбы, а мы — лишь статисты без имени. Ты впрыснул себе самого себя внутривенно, понимаешь ли?

— Как это?? — давился сомнением Румбо.

— Так это. Ты плыл по собственным венам, а сейчас — достигаешь мозга, — безразлично прокомментировал Гаврила, — и только что тебя самим собою вставило. Ты сам свой наркотик: берёшь часть себя — и возвращаешь приходом неистовым. Мазохист-естествоиспытатель. Батарейка мохнатая. Пизда с бородой.

— Попробуй воспротивиться себе, говноед! — ущипнул клювом за ухо сокол Гриша.

— Полижи засранку, прошу тебя! — виляла лобком половина женщины.

— Кут-кут-кут-куда это мы собрались в такую рань? — травил Кроепед.

— Фетишист! Бурундук! Педрило! — возмущалась Бабадятел.

— Стоп! Стоп! Стоп! ААААА!! — Румбо ударил себя по ушам.

Тишина.

Это невидимая комната смеха.

Комната смеха, в которой выключили свет.

В абсолютной тьме не видно кривых зеркал, но всё равно — они незримо присутствуют.

Бам!

…

Ах, что я…

…

Поднял голову, морщась от боли.

Освещение сзади. Он на асфальте.

Больно в ноге, и бок, бок помяли. Плечом еле двинешь.

Что произошло?..

Румбо сел на бетонные ступени крыльца, на котором очнулся. Потёр глаза. Ощупал гениталии.

Что произошло?..

…

Опять жжёт…

Нет, только не снова, не надо!

Только начал привыкать к новому телу…

А это что? У него еще не кончились патроны?!

Брызнуло крошкой стекло. Вжался в кресло, провернул, едва не сломав, ключ в зажигании. Нажал рукой педаль, сдвинул рукоять на drive. Нажал педаль, удерживая руль. Удар, еще удар, и скрежет: наехал на что-то! Плевать, лишь бы вырваться.

Двигатель взвыл надрывно. Всполохи пламени пузырили эмаль на капоте. Автомобиль соскочил на бордюр и застрял, взрыв колёсами грунт.

Вывалился наружу. К чёрту одежду: топор, главное, взял. Покатился по масляной грязи бурьяна.

Выскочил на проезжую часть.

Ослепили фары. Никто не сигналил.

Удар.

Лезвие высекло из асфальта искры.

Идиот, зачем не повернул ручку?!

Успел подумать.

Селодмать.

…

Так вот оно что.

Сбило машиной, похоже.

Но, вроде, кости все целы? Может, ребро, правда…

Сбили машиной, но как он оказался здесь?!

Встал, и прочитал на табличке у дверей: 67-я городская больница, приёмный покой.

Вот оно что.

Похоже, те кто его сбил, подвезли всё же до больницы — и выбросили.

Надо же, жалостливые какие.

Он встал и долго стоял, опершись лбом о стену.

Неясное, но очень пугающее чувство узнавания волной колыхнулось в мозгу.

…Где я?.. Кто я?..

Обрывок воспоминания, случайно блеснувший в грохочущих валах забвения.

Трудовое deja vu в пустом помещении без света.

Эй!..

Он узнавал эту больницу.

Из морга этой больницы забирали они гроб с Маугли.

Здесь он впервые увидел медсестру 3ою.

Совпадение?..

Но откуда это отчётливая уверенность, что точно знаешь теперь судьбу свою наперёд, но только не можешь вспомнить?

Это прошлое с обратным знаком: память о будущем.

Она заложена в генах, возрождающихся в который раз сквозь миллиарды световых лет.

Нет. В больницу нельзя: там обнаружат его радиацию.

Значит, надо схорониться в берлоге и залечивать раны.

Но, похоже, демонам известен путь его наперёд?

Эге, а это что такое?..

Топор!

Ну надо же, на ступенях крыльца валяется топор с жёлтой пластиковой ручкой.

Румбо поднял его и постучал обушком в обитую стальным листом дверь.

— Кто там? — спросили из-за двери примерно через минуту.

Женский голос. Видимо, медсестра.

— Отворите… меня сбило машиной, — что так дался ему этот голос?

Тишина. Дыхание неслышно.

Она стоит за дверью, не двигается: иначе услышал бы.

Попытался представить себе её. Молодая ещё баба, толстая, возможно, в очках. Сладострастная, но стыдливая. И временами истеричка.

Впрочем, возможно и нет: тронутая климаксом уже поджарая крашеная блондинка с упрямым ртом. Любит минетить, и не скрывает этого. Санитары за глаза зовут её тётей Сосей.

Уж открыла бы.

— Эй! — Румбо стукнул лезвием в дверь, — девушка, откройте: мне плохо!

Дверь отворилась.

В несвежем белом халате и зелёных штанах стояла 3оя.

Взглянула на него вскользь, словно 5 минут как расстались, бросила буднично:

— И сюда добрался, надо же. Ну, чего стоишь? Проходи, — она включила свет, завела его под руку, завозилась с засовом.

Стоял, не понимая, что происходит.

— 3ой, слушай, э… вот так встреча! Я так часто тебя вспоминал…

— Надо же. А я тебя — ни разу.

Неловкая пауза.

— Всё шутки шутишь? Не может такого быть, чтобы ни разу…

— Отчего ж не может? Чем ты такой особенный?

— Как то есть, чем?.. забыла, как мы с тобой…

— Мы с тобой? Что мы с тобой? — она смотрела на него не зло, но как-то отстранённо, словно задумавшись о чём-то своём.

— Что мы с тобой?!.. мы с тобой… да я имел тебя, если хочешь знать! — Румбо схватил её за руку.

— Ты чего, сдурел?.. щас врач пойдёт, увидит, попалит… — она вырвалась, отступила к стене.

— 3ой, кончай дурить… какой на хуй врач?

— Какой, какой… такой… начальник мой, вот какой.

— Люцифер, что ли?

— Сам ты Люцифер… ты чего пришёл вообще? Ты видел, на кого ты похож? В зеркало на себя смотрел?

— 3ой, меня машиной сбили.

— Кости целы?

— И я радиоактивен.

— А вот это мне до пизды. Я от тебя детей рожать не планирую. — она гадко хихикнула.

— Да что ты?..

Румбо снова приблизился, и медсестра отступила:

— Ты чего… изнасилуешь меня здесь, что ли?

— Да. Именно: изнасилую.

— А бомба?

— Чего?!

— Ядерная бомба. Ты не знал? Она взорвётся. Взорвётся, когда мы кончим, понимаешь? Я — её вторая половина.

— Отчего ж мы раньше с тобой не взорвались? — прошептал, облизав пересохшие губы.

— Заряд не накопился. Чтобы реакция пошла, нужна критическая масса. Когда ты прыгнул в прорубь, ты был ещё слаб. Но с каждым испытанием становился сильнее. В Раю я уже не рискнула отдаться тебе. А когда ты из пепла воскрес светящийся — ну, тут уж без вариантов… Так что давай-ка, друг, вали отсюда подобру поздорову. Я пожить ещё хочу, поебаться власть; детей родить, быть может… Не д0пит мой стакан последний.

Молчание.

Стук часов на стене.

— Это что, стихи?

— Стихи.

— А дальше?

Она смутилась, или сделала вид смутившейся.

Посмотрела на него озорно, как прежде:

— Складно… — Румбо улыбнулся, — кто автор? Ты?