Сентиментальные мемуары Жуана Мирамара - Освалд ди Андради

Я ушел от доны Матилды потому что неприлично здоровенному дылде сидеть в одном классе с девчонками.

Меня записали в образцовую школу где на стенах вереницами картины лестницы белоснежные и пахнет чистотой.

Худенькая учительница и веселая перемена после обеда урок начали проволочные усы учителя сеньора Карвалью.

В тиктакающей тишине столовой я сообщил маме что Бога нет а Бог это природа.

Сеньора Карвалью я больше никогда не видел он отправился в Ад.

Дни я проводил в фиолетовой зале месьё Фиоле. Он никогда не открывал окно на улицу но было четыре часа из-за соседней школы откуда мальчишки шли мимо болтая и играя в монетки-шарики.

Тут внутри швейная машинка отправлялась от станции.

В покинутой учителем комнате занималась заря.

Это из-за Мадо в носочках в короткой юбке ведущей за мягкую ручку последнего отпрыска семьи Фиоле. Она улыбалась и изучала мои книги рисунки карты секретного мира.

Малыш отрывал ладошку от рассеянной руки и устраивал научный забег вокруг кресла с криками волоски! образцы!

Она была потоком кружевных рукавов и открытых ног в светлом пуху.

Они удалялись неспешной процессией. Вдали швейная машинка возвращалась на тихую станцию шитья.

Ничего из того что хотел сказать я так Мадо и не сказал.

Однажды удивленный я оказался в толпе возле их дома потому что учитель вдруг сделался мертвым почтальоном а в зале со свечами стоял убогий гроб.

Постаревшая вдова стала грудью-доской. А в углу Мадо проливала слезы об участи Магдалин.

Парни бесили белоснежные классы и безупречные коридоры устраивая шумную курилку на уроке рисования сеньора Пейшотинью.

Краснолицый директор являлся из-под земли вслед за брюхом и сутаной.

И покровительственно и цинично симпатизировал мне рыжий Жозе Келинини.

Мама хотела чтобы я был первым учеником но на распахнутую эспланаду где гоняли мяч все остальные сыпалась жизнь звоном наковален и трамваев оконтуренная свистками и криками зазывал.

Школьный звонок бил гулким языком колокола.

Полуденный крик взрывал мыльный пузырь разлетающийся в створе ворот после последней удачной свечи.

И подтягивались опоздавшие становясь в строй придуманный для того чтобы я больше не ловил последние звуки города за строгими гримасами процессии надзирателей.

Дома у тети Габриэлы мои книги поселили на диване напротив, чтобы мама могла смотреть за мной.

Семья родственников прибыла вечером с фазенды Новая Ломбардия с придирчивой гувернанткой и босыми прогулками загорелых кузин по системе Кнейппа. Черненькие слуги и служанки и другой вкус у масла.

Мама часто разговаривала с тетей Габриэлой потому что они были вдовы. А Пантику тревожил мой покой малым возрастом и самодельными тележками для катания с горок А еще он дружил с буфетчиком – добытчиком журналов из аптек.

В спальне заботливые нотации стремились помешать мне дружить с кузеном. Пантику не получил с малых лет приличного воспитания и поэтому обожает болтаться где попало. Что скажут люди нашего круга, если увидят вопиющие безобразия, которые вы творите, да еще и в компании прислуги? Водиться надо только со своими

От своих меня тошнило.

Кузина Наир которая со щекастыми сестрами Селией и Котитой училась в другой школе написала Пантику такое письмо:

«Ты уже знаешь, что я в амарантовом классе? Здесь девочки не такие вредные, как в интернате мисс Писс. Но… таких цивилизованных нравов я никогда не видела. У них ведь нет мальчиков, и влюбляться не в кого – вот они друг в дружку и влюбляются. Говорят, у каждой есть жених – другая девочка: одна как будто мальчик, а другая – девочка.

А когда они встречаются, то целуются, как жених и невеста. Я совсем не хочу делать, как они, но так само получается. Девочки сейчас уже не то, что раньше. Скоро от рождения будут всё знать. Шестилетняя девочка уже не невинна; с малых лет они умеют так глазки строить, что это уже не шалости.

Я начала познавать жизнь только в десять лет. А эти уже в семь всё знают!».

Жозе Келинини клал с прибором на теории моей матери.

Он был отпетый, но скупал килограммами признание одноклассников. Сын розничных круп, он звенел монетами в бездонных карманах, и хилые отпрыски аристократии, поджав хвост, с ангельским молчанием терпели его усмиряющие оплеухи.

Пита, главный отличник класса, суфлировал ему на латыни и английском.

А после уроков длинноногие носы с книжками под мышкой, столпившись, ждали его в переулке напротив металлического прицепа с мороженым.

Как-то дымно-сигаретным лохматым вечером Густаву Далберт сказал мне, что искусство – всё, а жизнь – ничто. Он был музыкантом, мы собирались с ним жить в Париже – он и я, его друг, молодой поэт Жуан Мирамар.

По соседству был еще один артист, баритон Бандейринья[15], ну и всякие городские поэты.

Из поселка Иссохшие Воды, где под сладостной сенью дальних родственниц Пантику отбывал каникулярную ссылку, мне пришло от него послание:

«Я отправил матушке два письма, думал, что они дошли бы поскорее, но они еще не дошли.

У меня здесь нет никаких развлечений. Река очень опасная и маленькая. И ребят нет. Целый день проходит, как на фазенде, где заняться было нечем, кроме непристойностей. Если матушка не пришлет велосипед, как я ее просил, я снова возьмусь за старое».

Нас пачками по двое-трое выпускали ворота школы, куда мы явились на заключительный урок всего многолетнего курса.

Поэт и мизантроп сеньор Мадурейра попрощался с нами речью. Мы отправлялись на встречу с жизнью, иными словами, вступали на путь, на котором нас ждали зияющие бездны, скрытые от глаз нежными лепестками цветов.

В углу сан-паульского Треугольника[16] мы молча обнялись на прощание с Жозе Келинини, который решил посвятить себя коммерции.

Темный занавес обрамлял преддверье небес, на которых Жизела Дони должна была спеть «Долларовую принцессу»[17], и абитюэ галерки рассаживались рядом с нами.

Постепенно подходили музыканты, и первые праздношатающиеся затыкали собой бреши в партере. Я тайно вожделел Жизелу.

По лестницам взлетали путаные гаммы флейт и пиликанье настраиваемых скрипок. Партер собирал публику для моей любви.

И когда ложи, ладони и лорнеты