Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз

Вдруг человек-зверь замер, его чувствительные ноздри раздулись, пока он втягивал в себя воздух. Затем с ловкостью и проворством кошки он запрыгнул на раскачивавшуюся ветку, взмыл вверх сквозь тьму, зацепился за следующую ветку, раскачался и перебросил тело еще выше. Отчего же его размеренный подъем вдоль гигантского ствола обернулся утомительным и поспешным обходным маневром среди ветвей? Мы с вами не увидели бы ничего – даже маленького настила, который мигом раньше был над самой его головой, а теперь остался далеко внизу; однако, пока он раскачивался на ветке, мы точно услышали бы зловещее ворчанье, а затем, когда луна выглянула бы на мгновение, то рассмотрели бы и настил из ветвей (смутно), и темное пятно, расползшееся по нему, – это темное пятно, теперь, когда наши глаза привыкли к чуть рассеявшейся темноте, обрело бы очертания Шиты-леопарда.

В ответ на рычание хищника из широкой груди человека-обезьяны вырвался не менее утробный и такой же яростный рык – предостерегающий рык, объяснявший леопарду, что тот вторгся в чужое логово, однако Шита был не в настроении выселяться. Он задрал голову, оскалившись на застывшего на дереве смуглого тармангани. Человек-обезьяна очень медленно двинулся по ветке к стволу, пока не оказался прямо над леопардом. В руке он сжимал охотничий нож своего давно умершего отца – оружие, которое прежде всего и позволило ему добиться превосходства над зверями в джунглях; однако он надеялся, что ему не придется пускать его в ход, поскольку знал, что большинство лесных баталий сводятся к жуткому рычанию, а не к настоящим схваткам, – подобный обманный прием действует в джунглях не хуже, чем в любых других местах, и лишь в вопросах любви и пропитания крупные животные применяют на деле клыки и когти.

Тарзан прислонился к стволу дерева и придвинулся к Шите поближе.

– Похититель балу! – выкрикнул он.

Леопард принял сидячее положение, его обнаженные клыки сверкали в каких-то футах от насмешливо скривившегося лица человека-обезьяны. Тарзан жутко зарычал и ткнул в кошачью морду ножом.

– Я Тарзан из племени обезьян! – проревел он. – Это логово Тарзана. Убирайся, или я убью тебя!

Хотя он говорил на языке больших обезьян джунглей, вряд ли Шита понял его слова, зато прекрасно понял, что эта безволосая обезьяна хочет прогнать его со старательно выбранного места, мимо которого за ночь обязательно пройдут какие-нибудь съедобные существа.

С быстротой молнии кот, подавшись назад, нанес жестокий удар по своему мучителю огромной когтистой лапой, которая оставила бы человека-обезьяну без лица, если бы удар попал в цель, только он не попал: Тарзан был проворнее даже Шиты. Когда леопард вскочил на настиле на все четыре лапы, Тарзан выдернул из петли свое тяжелое копье и ткнул им в оскаленную морду, и, пока Шита уклонялся от ударов, оба продолжали исполнять свой жуткий дуэт, состоявший из леденящих кровь рыков и ворчанья.

Обезумевший от ярости кот теперь твердо вознамерился добраться до этого нарушителя покоя, однако каждый раз, когда он собирался запрыгнуть на ветку, где стоял Тарзан, ему в морду неизменно устремлялось острие копья, и каждый раз он отскакивал назад, опасно приближаясь к тонкому концу ветки; в конце концов ярость оказалась сильнее рассудка, леопард взлетел по грубому стволу на ту самую ветку, где был Тарзан. Теперь они стояли друг против друга на одном уровне, и Шита видел не только возможность немедленной мести, но заодно и хороший ужин. Это безволосое существо со своими крохотными клыками и жалкими когтями выглядело беспомощно перед ним.

Толстая ветка согнулась под тяжестью двух хищников, пока Шита осторожно подкрадывался, а Тарзан медленно пятился, рыча. Ветер теперь задувал с ураганной силой, и даже самые большие деревья в лесу, стеная, раскачивались под его порывами, и ветка, на которой стояли лицом к лицу противники, вздымалась и опадала, словно корабельная палуба в шторм. Горо окончательно скрылся, зато яркие молнии подсвечивали джунгли почти непрерывно, позволяя увидеть мрачную картину первобытных страстей, разыгравшихся на качавшейся ветке.

Тарзан пятился все дальше, уводя Шиту от древесного ствола к концу сужавшейся ветки, ступать по которой становилось все опаснее. Кот, обезумевший от боли, оставленной копьем, позабыл о всякой осторожности. Он уже забрался туда, где мог только более-менее надежно стоять, и как раз этот момент Тарзан выбрал для нападения. Его рев слился с гулким раскатом грома в поднебесье, когда он прыгнул на леопарда, который мог лишь тщетно размахивать одной громадной лапой, вцепляясь в ветку всеми остальными, вот только человек-обезьяна никак не попадал под его смертоносные удары. Вместо того он перепрыгнул зловещие когти и щелкающие челюсти, перевернулся в прыжке и приземлился прямо на спину Шите, в тот же миг глубоко вонзив свой нож в узорчатый золотистый бок. И вот тут Шита, понукаемый болью, ненавистью и яростью, а еще первым законом Природы, окончательно обезумел. Рыча и размахивая когтями, он попытался извернуться и достать человека-обезьяну, вцепившегося ему в спину. Мгновение он жался к теперь уже бешено плясавшей под ним ветке, отчаянно впиваясь всеми когтями, чтобы спастись от падения, а затем ухнул вниз, в темноту, с накрепко прильнувшим к нему Тарзаном. С треском пронесшись между ветвями, оба рухнули. И ни на миг человек-обезьяна не ослабил своей мертвой хватки. Он ведь уже вступил в смертельный поединок и был верен древним инстинктам диких джунглей – их неписаному закону: битва завершится гибелью одного или обоих противников.

Шита, как и все кошки, приземлился на широко расставленные лапы, и тяжесть человека-обезьяны придавила его к земле, а длинный нож снова вонзился в бок. Еще раз леопард попытался подняться, но лишь снова распростерся на земле. Тарзан почувствовал, как гигантские мышцы под ним обмякли. Шита был мертв. Поднявшись, человек-обезьяна поставил ногу на тело поверженного врага, задрал лицо к громыхавшему небу и, когда вспыхнула молния и хлынул поток дождя, испустил дикий победный клич самца обезьяны.

Добившись цели и выселив противника из своего логова, Тарзан нарвал охапку больших папоротников и забрался на свое промокшее ложе. Постелив несколько папоротников на ветки, он улегся и прикрылся остальными от дождя, после чего, несмотря на завывания ветра и раскаты грома, моментально заснул.