Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин

Окно в любую сторону могло

открыться; стоя посреди двора, в двух

шагах от цилиндрической ракеты,

перевозившей Павлика на Марс,

а Свету со Снежаной на Венеру,

оно такие вытворяло штуки,

что лучше не смотреть, но ты смотрел.

Ты – кролик, зачарованный удавом,

а может быть, один из четырёх

драконов-попугаев, пролетевших

над озером из пурпура… Нет, ты —

старик с лицом, похожим на алоэ,

бредущий сквозь метель из мотыльков

под куполом воздушно-паутинным…

И дни тянулись вслед за стариком

и время скарабеями катили.

Бывало, в детстве мать поставит в угол,

а ты и рад стоять в глухом углу,

обнять воображаемого друга,

вовлечь его в волшебную игру.

Едва заметны паутинки трещин,

но за любой скрывается портал.

Там города крылатых синих женщин

и крупного рогатого скота

(мужчины это или не мужчины,

скорее, черти в образе быков).

Там катятся по дну сырой лощины

колёса лун. И чёлка облаков

клубится над глазами херувима

(о херувимах ты тогда не знал).

Там снежный Овен вышел из овина

и смотрит в херувимовы глаза.

Вы орка выводили на прогулку

и пили виноградное вино;

крошили ароматнейшую булку

крылатым дамам (смотрим выше), но

спугнул воображаемого друга

волчок кошмара, впившийся в бочок:

мать в комнату, а там, забившись в угол,

пускает слюни ветхий старичок.

В зазоре меж реальностями, помнишь,

ржавел под ливнем твой велосипед.

И шустрый вор седлал его, не пойман,

крутил педали и речною поймой

катился, заключённый в тусклый свет.

Ты пожимал плечами: мол, не жалко.

Тебе сказали – это только сон,

где мать с отцом и старая служанка

бредут под майским ливнем по лужайке.

Ты видишь их наборы хромосом,

их мысли потаённые, их смерти;

зовёшь домой, но где теперь твой дом?

А вор всё едет на велосипеде,

не замечая, кажется, что едет

по дну реки, стоящему вверх дном.

Я помню тихий зимний день, Марина.

За окнами покачивались мерно

замёрзшие берёзы-тополя

и уходили линией неровной

за горизонт, и что-то говорила

математичка Клавдия Петровна

и плакала немного погодя,

за партой сидя, ученица смерти,

пока мы, воровато озираясь,

курили папиросы за углом

приземистой, в снегу увязшей школы.

Я помню, как любил тебя, Марина.

Ну, не любил, а вожделел, наверно,

в свои семнадцать девственник и гном.

Идти, что гладить ветер против шерсти…

– Вот только не цитируй Евтушенко.

– Марина, это ты сейчас о чём?

Она уходит в чёрные деревья.

Вся жизнь уходит в чёрные деревья.

И плачут, плачут Клавдия Петровна

и ангел смерти за её плечом.

За школой начинались пустыри,

где вы играли в «море раз-два-три,

замри, умри, убейся, успокойся».

Ты точно помнишь: первым замер Костик

с членистоногой немочью внутри.

Наташа вышла замуж, вышла в сад

в предместье Карфагена или Сард.

Сама не знает, что случилось с нею,

каким маршрутом двигаться назад;

где муж её, и что так тянет слева.

Наташи нет. Она лежит пластом

в реанимационном. Море, стоп!

Не слушается, едет автостопом

перед глазами Толика, он столько

на свадьбе выпил, что покинул строй.

Все замерли. Остался ты один.

Лес изваяний толиков и дим,

наташ и надь в кольцо тебя берёт и,

прорвав его, ты едешь на работу

под детский крик: «Води, Вадим, води!»

Веришь, нет, но они возвращаются.

Пешка Митрича съела ферзя.

Продавщица когда наклоняется,

видишь то, что не видеть нельзя.

Доведённый до точки кипения,

что твой разум ещё сотворит?

Взяв пол-литра, сдуваешь ты пену и

сочиняешь себе афродит.

Тополь огненный, дворик покоцанный,

вереница раскрашенных дев.

Забиваешь на синус и косинус,

равнобедренность эту узрев;

эти… Ладно, не будем о грустном, блин.

Горький лук выпуская из рук,

Купидон налегает на гусли, но

до чего отвратительный звук

раздаётся, как если б отчаявшись,

ты в подушку кричал и кричал…

Веришь, нет, но они возвращаются,

чтобы мучить тебя по ночам.

Только детские книги, и те

не хочу раскрывать, если честно.

Только молча сидеть в темноте,

не сходя по возможности с места.

Только слушать: гудят провода,

листья с криком катаются в корчах,

и бежит дождевая вода

по дрожащей трубе водосточной.

Только детские книги, ага.

Начитался всерьёз и надолго.

Бьёт в избушке садистка Яга

кочергою несчастного волка.

Спит царевна в хрустальном гробу,

а проснувшись, на веник садится,

вылетая в такую трубу,

что гнедой каменеет под принцем.

Надавали Емеле лещей:

«Вот тебе говорящая щука!»

И хохочет за лесом Кощей,

смертоносные иглы нащупав…

Помнишь, мама, в далёком году

был я тощеньким злобным волчонком?

Всё качался в глубоком аду

на качелях, придуманных чёртом.