Мудрость эксперимента - Борис Иванович Смагин

был создан курчатовий, стоит, нахохлившись в полумраке, словно обиделся, что самое интересное происходит теперь в соседнем зале, а на его долю остались лишь предварительные работы. А я помню напряженную обстановку тех памятных дней, когда решалась судьба 104-го элемента и готовились последние завершающие эксперименты. Иво Звара создал тогда уникальную лабораторию, которую ввел внутрь ускорителя. Механик Василий Плотко, чародей лаборатории, наладил свои знаменитые «пробники», длинные стержни, с помощью которых физики добывали потом из недр циклотрона рожденные там ядра. Около ускорителя буквально дневали и ночевали Юрий Оганесян и Виктор Друин, руководившие группой физиков, синтезировавших курчатовий.

Теперь здесь никого нет. Все во втором зале.

Там пульт управления, там сердце ускорителя.

Дежурит у пульта Рубен Оганесян — брат Юрия. Глаза красные, усталые — не спал всю ночь. Что нового? Да ничего. Прибежал ночью Флеров. Зачем? А он всегда такой — беспокойный...

Но здесь все нетерпеливые. То их поздно вечером не выгонишь из лаборатории, то отпуска пропадают. Но, как это ни странно, здание кажется пустым. Нет праздношатающихся — все заняты делом.

Поэтому и сейчас зал не выглядит многолюдным, хотя народу хватает. И волнений хватает. Последний раз проверяют физики свои установки. Ответственная операция. Сплоховал, неудачно продумал опыт — пеняй на себя, жди очереди. Она может подойти нескоро — циклотрон всем нужен. Вот почему так немногословны они, вот почему так напряжены.

А ведь, кроме забот чисто научных, есть и прикладные.

На столе у Оганесяна аккуратная стопка квадратных кусочков синтетической ткани, побывавшей недавно в жерле ускорителя.

Иногда кажется, что затраты, которые требует сейчас развитие ядерной физики, слишком велики. Один из «коварных» вопросов стереотипен: сколько стоит одна частица? Частица, конечно, обходится недешево. Но фундаментальные исследования, какими бы далекими от практики они ни выглядели, помимо общего прогресса науки, всегда влекут за собой новый подход к чисто техническим проблемам.

Синтетические квадратики, которые «украшают» пульт управления, — яркий тому пример.

Для многих областей производства, основанных на самых новых технических принципах, необходимы точнейшие и тончайшие фильтры. Их требует современная химия, биохимия, микробиология. Такие фильтры трудно изготовить, стоят они дорого и отнюдь не всегда удовлетворяют потребителей.

Ускоритель Дубны создает такое «сито» за несколько секунд: один удар мощного пучка ионов ксенона, затем привычное для лаборатории химическое травление — и технологи получают фильтр прецезионной точности.

Я беру в руки кусочек ткани. Где-то суждено ему поработать?

— Заказчиков много, — говорит Оганесян. — Даже для очистки воды необходимы такие вот фильтры.

...Наш разговор прерывает сирена. Проверка, после которой начинается работа. Зал мгновенно пустеет. Ухожу и я. Физики и химики в ожидании результатов отправляются к себе, готовить образцы для новых испытаний. Мой путь ближе — к механикам.

Механическая мастерская расположена рядом с ускорителем. Это отнюдь не случайно. Именно здесь, в мастерской, появляются великолепно придуманные приборы и механизмы, которые делают ускоритель и всю лабораторию уникальной, именно здесь работает механик Плотко.

— У Плотко обязательно посмотрите паука, — еще утром, как нечто очень важное, сказал мне Флеров.

Я приготовился увидеть современный вариант блохи вроде той, которую так успешно подковал лесковский Левша. Но паук оказался не механической игрушкой, а самым натуральным мохнатым насекомым. Он, конечно, не подозревал, что служит великой науке, а просто, повинуясь инстинкту, выпускал паутину, не ведая, как ее будет использовать хитроумный механик Василий Максимович.

А механик укрепляет в специальной рамке тончайшую графитовую пленку, опутывая ее паутиной. Вот для какой цели понадобился паук. В лаборатории пользуются самыми мощными снарядами атомной артиллерии — тридцатидвухзарядными ионами ксенона. Для этого ксенон пропускают сквозь графит. Здесь-то и таится коварство природы. Толстая пленка задерживает слишком много атомов, а тонкая — ломается. Чтобы ее закрепить, Плотко и придумал использовать природную арматуру — паутину. Казалось бы, мелочь, оригинальная деталь, не более. Но пока механик не привлек на помощь пауков, с графитом ничего не получалось, выдерживала пленка лишь несколько часов облучения. Теперь она работает сутками. Так что и паук с помощью Василия Максимовича внес свои усовершенствования в конструкцию ускорителя.

Отчеты о сложных физических экспериментах подписывают все: физики, химики, инженеры, кандидаты, доктора наук и... лабораторный механик Плотко, слесарь по штатному расписанию, по праву соавтор всех научных работ лаборатории.

Здесь всегда так. Механики вместе с физиками обдумывают подробности очередного эксперимента. А физики мастерят, конструируют, изобретают... На столе Виктора Друина — рукопись новой статьи о поисках 106-го элемента, доска исписана сложными расчетами теории стабильных трансуранов. А над доской висит чертеж хитрой конструкции, которую Друин недавно придумал и собственноручно изготовил.

Механика в лаборатории в почете. Буквально каждое устройство поражает выдумкой, своеобразной элегантностью, целесообразной простотой, доставляющей истинно эстетическое наслаждение.

У любого из них есть чем гордиться. Это великолепный коллектив специалистов, досконально знающих свое дело. Они умеют работать с предельной нагрузкой сутками, неделями, месяцами. Мне это напомнило курчатовские лаборатории первых послевоенных лет, царившую там редкостную атмосферу подъема, душевной щедрости, бескорыстия и истинного коллективизма.

Так живут и сейчас. За двадцать лет почти никто не ушел. Правда, жалуются, что устали, что нет времени подготовить диссертацию, что «Гэ-Эн» (Флеров) порой злит мелочной опекой.

Жалуются, но... остаются.

Они, как эстафету старшего поколения, восприняли эту самоотдачу, обучились высочайшему прикладному искусству, познали мудрость эксперимента.

Вот что дала им школа, которую сам «Гэ-Эн» считает школой Курчатова. Но для них, его учеников, это школа Флерова. Он передал им все, что получил когда-то от Курчатова и той блестящей плеяды ученых, что собрал вокруг себя Игорь Васильевич. Но добавил и свое, чему научила долгая жизнь ученого-новатора, который всегда брался за тяжелые, неочевидные, чрезвычайно прихотливые исследования.

И когда директор отбывает в длительную командировку или отдыхает, лаборатория работает четко, без сбоев, как хорошо налаженный и выверенный механизм.

А проверяется такой «механизм» только в деле, деле трудном и кропотливом.

Пышных и громких слов здесь не любят.

Последняя инстанция

У радиохимиков тихо. После бурь, что недавно бушевали в двух шагах отсюда (кабинет директора расположен на том же этаже), после лихорадочного муравейника машинного зала ускорителя тишина еще ощутительнее.

Но радиохимия с самого дня ее рождения прослыла наукой таинственной, почти мистической, так