Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

Я ловлю себя на том, что мне… уютно.

Плечи расслабляются, в теле появляется лёгкая текучесть. Олег на секунду уходит к двери встретить опоздавших. Ввозвращается и, не спрашивая, подаёт мне тёплую тарелку с крошечными брускеттами. Движение, в котором внимание и забота.

И тут… Кто-то, кажется, Женя, перебравший кактусовую, наклоняется ко мне слишком близко, пахнет табаком и перегаром:

— Алиса, а вы с Олежкой давно вместе? Или он ещё в конфетно-букетном и до постели не дошло?

Воздух моментально густеет. Кто-то фыркает, кто-то смеётся, кто-то делает вид, что не слышал. Шутка липкая и непрятная. Олег замирает на долю секунды, пальцы на моём локте едва ощутимо сжимаются: «не бери в голову».

А у меня внутри что-то мгновенно стынет. Не обида, нет. Отторжение самой идеи «статусов». Чужие слова «постель», «вместе», «дошло/не дошло» — как бирки, которые кто-то пытается прицепить на меня.

— Мы не вместе, — говорю спокойно, ровно. Не оправдываясь, не шипя. — И это точно не тема для разговора с тобой.

Он хмыкает, отступает: «ок, сорян».

Смех расходится по комнате, кто-то хлопает его по плечу и отвлекает. Но лёгкость во мне улетучилась, как будто ногтём провели по свежему лаку — мелочь, а видно.

Усталость накатывает, как волна. От чужих предположений, оскорблений и чужих акцентов.

Олег склоняется ближе:

— Сорян за дурака, — шепчет мне на ухо. — Он у нас с чувством юмора, но без тормозов.

— Всё хорошо, — отвечаю. И понимаю: «всё хорошо» — это не про меня сейчас. Я хочу глоток тишины. Немного воздуха, где никого нет.

Извиняюсь и иду в коридор. Там прохладнее.

Слышно, как в ванной кто-то смеётся, на кухне звякает посуда, где-то хлопает входная дверь — ещё гости.

Я упираюсь ладонями в холодный подоконник, чувствую под пальцами шершавую грань, смотрю во двор: тёмная крона клёна, редкие огни соседей. И пытаюсь понять простую вещь: я хочу остаться или уйти?

Олег приходит не сразу, даёт мне пару минут в одиночестве. Подходит без суеты, встаёт рядом, прислоняется плечом к стене.

— Эй, — говорит тихо. — Могу выкинуть Женю на улицу. Чтобы неповадно.

Я ухмыляюсь, не поворачивая головы:

— Не надо никого выкидывать. Он просто… перебрал.

— Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно, — качает он головой. — Может, прогуляемся? Подышим? Двор тихий, клён красивый. Им и без меня будет норм.

Я киваю. И правда хочется свежего воздуха. Без чужих смешков, даже добрых. Просто выйти, пройтись, и прислушаться к себе.

— 36 —

Мы выходим на крыльцо, и шум дома сразу отступает на второй план. Воздух плотный, прохладный. Луна висит плоской монетой над серыми крышами. Уличные фонари рисуют на асфальте причудливые, ломаные тени, они двигаются вместе с нами, превращая наш путь в немую игру силуэтов.

— Ещё раз прости за Женю, — Олег сжимает и разжимает пальцы в кулак, это нервный, непроизвольный жест. Он словно пытается подобрать нужные слова, осязаемые аргументы, которые могут всё объяснить и сгладить неловкость. Его голос звучит негромко, в нём ощущается подлинное, хоть и немного неуклюжее, сожаление. — Он не злой. Просто… привык ко мне другому.

— Другому? — мы идём вдоль невысокого забора, ветки клёна шуршат над головами, и я слушаю его, глядя прямо перед собой.

— Ну да, — усмехается он, и в этой усмешке скользит горьковатая самоирония, принятие факта, который давно стал частью его биографии. — Девушки рядом со мной либо не задерживались, потому что не имели терпения или не ставили целью что-то большее, либо были из породы «договор — счёт — услуга». Товарно-денежные отношения, знаешь. Ну и Женька, естественно, всех под одну гребёнку… Увидел тебя и… сделал неправильные выводы.

Олег замолкает, ожидая реакции, и чувствуется, что это признание — одна из тех личных границ, за которую он редко кого пускает.

— Понимаю, — говорю без упрёка.

Внутри меня нет возмущения, только спокойный анализ. Свободный, интересный, успешный мужчина, он, вероятно, и не мог вести другой образ жизни. В нашем мире, полном возможностей и соблазнов, такие отношения становятся своего рода защитой от ненужной глубины и привязанности. Ничего неудивительного или неприемлемого.

Мы сворачиваем на боковую улицу, где темнее и тише. Между домами — полосы идеально подстриженных газонов и плотные кусты можжевельника, на чьих иголках блестят крошечные, влажные капли, отражая тусклый свет. Где-то лает собака, ей лениво отвечают ещё две.

— Я не мастер «отношений на бегу», — продолжает Олег, и его голос звучит удивительно ровно, без попытки оправдаться. — И, честно, в последнее время просто выбирал одиночество. Оно хотя бы честно. Никого не обнадёживаешь ложными обещаниями о будущем, которое не собираешься строить. Никто не ставит тебе будильник на «сроки» — на тот срок, когда ты должен решить, что вам делать дальше, или когда она должна получить кольцо.

Он резко выдыхает.

— И как-то привык к такому. Я был один, и мне было все равно, задержится ли рядом "вторая половина" или нет. Но сегодня мне было не всё равно, как ты себя чувствуешь, — это признание звучит как капитуляция перед собственными правилами. Он нарушил внутренний обет, который давал себе, чтобы оставаться неуязвимым. — И это для меня… непривычно приятно.

В этих словах сквозит усталость от собственной отстранённости. Он признаёт, что эмоциональный отклик на мои чувства, простая человеческая забота, которая для других естественна, для него — неожиданное открытие.

— Я ничего не жду, — Олег улыбается краем губ, и в этой полуулыбке нет игры или хитрости. — Кроме, пожалуй, твоей честности. Это единственное, что меня сейчас интересует. Если тебе хочется в любой момент уйти — скажи. Не придумывай вежливых предлогов, не тяни резину из жалости. Если хочешь остаться — тоже скажи. Я приму оба варианта без лишних вопросов и обид. Гарантирую.

— Ты знаешь, это… необычно, — произношу, немного завороженная его прямотой. — Обычно люди, наоборот, просят гарантий и обещают луну. А ты просишь только откровенности.

Олег пожимает плечами, его взгляд скользит по верхушкам деревьев, освещённых луной.

— Я давно понял, что гарантии — это ложь, которую мы продаём сами себе. А луна… она слишком далеко, чтобы её дарить.