Вернуть жену. Без права на прощение? - Ира Орлова

— Это просто был эмоциональный момент, — выдыхает он, чуть тише. Как будто сам с трудом верит, что это звучит нормально. — Я сам в шоке от ее появления. Не думал, что она… всплывет. Вот так.

— Эмоциональный? Да ты, блин, хоронил кого-то что ли? — не могу не усмехнуться. — Хотя, знаешь, слово «всплыла» идеально подходит. Прямо снизу вверх, неожиданно и воняет.

Тим морщится. Отводит взгляд, его губы сжимаются еще сильнее.

— Алиса, это не…

— Не то, что я думаю? — перебиваю. — Конечно. Значит, пока я выла в подушку, ты уже подсуетился и позаботился о наследнике, да? — меня трясёт от злости, голос срывается, но я не даю себе остановиться. — Гениальный тайминг, браво.

— Я понятия не имел, что Настя беременна, — бросает муж резко. — Она исчезла, Алиса. Просто пропала. Без объяснений. Я думал, всё, она больше не появится.

— О, конечно, как удобно! Ты просто не знал, — я закатываю глаза, и горькая ирония в моём голосе почти обжигает. — А она, такая заботливая, самоотверженно молчала. Прямо мать Тереза нашего времени.

Брови Тимура сходятся у переносицы. Не по душе ему мои слова.

— Не делай из меня урода, — выдыхает тяжело. — Всё было не так.

— Нет, Тимур! — срываюсь на крик. — Ты мне изменил. Она родила. Ты молчал. Всё очень даже "так". И молчал бы дальше, если бы она не явилась. Ну, расскажи теперь. Сколько раз ты с ней встречался за моей спиной? Сколько раз врал, что задерживаешься, а сам бежал к своему новенькому "семейству"?

Муж резко бросает:

— Один. Раз.

И сам же гасит свой тон, словно понял, что только подлил масла.

— Один раз я виделся с ней за твоей спиной. Она написала сама. Я не мог просто отвернуться. Но я не знал, что у неё родился ребёнок. Что у меня… сын. Ни черта не знал. До того дня.

Я не слушаю. Или притворяюсь, что не слушаю. Каждый его довод, каждая попытка оправдаться кажутся мне лишь новым слоем лжи, которая погребает под собой остатки нашей жизни. Я уже почти сказала всё, что хотела.

— Что ж, — произношу с горечью. — Поздравляю. Теперь у тебя есть сын. А жены больше нет.

Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, чтобы просто выйти из этой кухни, из этой квартиры. Но он не дает мне уйти.

Прет на меня как танк, и я непроизвольно отступаю, пока спиной не упираюсь в край столешницы. Он ставит руки по бокам, будто строит рубеж, через который не даст мне сбежать.

Лицо Тимура совсем близко, он нависает. Смотрит прямо в глаза. Дыхание его обжигает мое лицо, и я чувствую запах краски, смешанный с его парфюмом, который сейчас кажется отвратительным.

— Лиса, подожди, — говорит тихо, почти шёпотом, но в голосе что-то такое, что заставляет замереть. — Я знаю, ты сейчас хочешь хлопнуть дверью и стереть меня из памяти. Я чувствую, как ты злишься, как всё внутри тебя кричит “уходи”.

Он на секунду сжимает челюсть.

— Но, чёрт, дай мне хоть пару минут. Не чтобы оправдаться — чтобы быть честным. Я не святой, я всё знаю. Но ты… Ты самое дорогое, что у меня есть. И я не отпущу тебя вот так. Хочешь — вымести злость: добей машину, кричи, но не уходи, пока не дашь мне шанс объяснить. Может, ты сможешь меня понять.

Я смотрю ему в глаза. Не моргая. А в голове у меня, как мантра, звучит только одно. Тихо. Ровно. Без истерики. Но с такой точностью, будто вырезано лезвием:

«Ты вычеркнул меня из своей жизни тогда. А теперь просто смирись с тем, что я вычёркиваю тебя из своей».

— 5 —

Два года спустя

Толпа гудит, как улей. Чужие голоса, запахи фастфуда, мигающие витрины, музыка из каждой второй двери. Я иду по центральному коридору торгового центра, стараясь ни в кого не врезаться.

Каблуки цокают по блестящему мрамору, сумка слегка бьётся о бедро, в руках я сжимаю папку. Кто только придумал открывать выставочный зал в торговом центре?!

И вдруг я вижу его.

Он стоит у фонтана, один. Большие, полные слез глаза мечутся по толпе, будто ищут кого-то, но находят только чужие лица. Сердце у меня сжимается. Остро, почти больно.

Я оглядываюсь, ища взрослого, который должен быть рядом, но вокруг только спешащие покупатели, занятые своими делами.

Мальчишка, лет пяти на вид, всхлипывает, и этот звук, тихий, но такой пронзительный, тянет меня к нему, как магнитом.

Я приседаю на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и мягко спрашиваю:

— Привет, ты здесь один?

Он смотрит на меня, губы дрожат, и я вижу, как он борется с желанием расплакаться. Мальчонка активно мотает головой.

— С папой… Но я его потерял.

Внутри меня тут же вскипает волна раздражения, переходящая в гнев. С папой? И где этот горе-папаша?! Как можно оставить такого малыша одного в таком людном месте?

— Не бойся, — мягко говорю я, протягивая руку, в которую он тут же вцепляется своей крошечной ладошкой. Его пальчики ледяные. — Сейчас мы найдем твоего папу, хорошо?

Он нерешительно кивает и мы идём к стойке информации, которая находится в центре атриума, под огромным стеклянным куполом. Здесь всегда людно, но я знаю это место как свои пять пальцев. Работаю в одном из офисов на верхнем этаже, и такие ситуации, как эта, для меня не редкость.

У стойки меня встречает Марина. На лице ее появляется понимающая улыбка, смешанная с сочувствием.

— Опять? — скорее утверждение, чем вопрос, вылетает из ее уст.

Я киваю, тяжело вздыхая.

— Ага. Можешь объявление дать? Потерялся ребенок.

Марина тут же тянется к микрофону, привычно открывая нужную программу. Мы уже не раз проделывали эту процедуру. Слишком часто, если если честно.

— Как тебя зовут, солнышко? — спрашиваю я мальчика, слегка поглаживая его по голове.

— Богдан, — бормочет он.

— Очень приятно. Я — Алиса, а это Марина. Сколько тебе лет, Богдан? И как зовут твоего папу?

Он поднимает на меня глаза, такие ясные, несмотря на слёзы, и говорит:

— Мне четыре… Почти