Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер

"А, эти парижские снобы", – Торгейр вытер руки о фартук, оставляя следы от рыбьего жира. "Они тебе до сих пор не могут простить, что ты взял Эверест без кислорода, когда их звёздный альпинист вернулся с обмороженными лёгкими".

Эйвинд потянулся за ликёром, но вдруг замер, услышав знакомый звук – скрип кошек по кафельному полу. В дверях стоял молодой парень в новой альпинистской куртке, неуверенно оглядывающийся по сторонам.

"Видишь его?" – Эйвинд кивнул в сторону новичка. "Я был таким же двадцать лет назад. Полный идей, амбиций… и полного непонимания, что такое настоящие горы".

Торгейр хмыкнул, доставая из-под стойки старую фотографию: "А вот ты на первом восхождении. Тот же взгляд". На снимке молодой Эйвинд стоял рядом с высоким мужчиной – точной его копией, только на двадцать лет старше.

"Отец говорил, что горы не прощают две вещи – самоуверенности и страха", – Эйвинд отпил ликёра, ощущая, как тепло расходится по телу. "Но он не договорил главного – они не прощают и тех, кто приходит к ним с неправильными вопросами".

За окном прогремел взлетающий самолёт, заставив задрожать стаканы на полках. Торгейр налил себе напитка, его татуировка-компас на предплечье шевельнулась, когда он поднял стакан: "Так зачем ты вообще летишь к этим французам? После всего, что было…"

Эйвинд достал из кармана потрепанный блокнот, раскрыл его на странице с пометкой "Северный маршрут. Январь 2013". "Видишь эти цифры? Это данные о движении ледника за последние десять лет. Здесь что-то не так. Каждый январь на этом участке…" Он замолчал, заметив, как новичок у барной стойки заинтересованно навострил уши.

Торгейр понизил голос: "И этот испанец? Гутьеррес? Он знает, на что подписывается?"

"Он знает больше, чем говорит", – Эйвинд развернул на столе карту, где красным были помечены пять точек вдоль северного склона. "Каждый год 15 января он проходит этот маршрут в одиночку. Ровно десять лет подряд. Как часы".

В баре внезапно запахло жареным луком – из кухни вынесли тарелку с горячими закусками для компании шумных туристов. Эйвинд сморщил нос – этот запах всегда напоминал ему о дешёвых горных приютах в Альпах.

"Ты говорил с его женой?" – Торгейр вытер стакан так тщательно, будто пытался стереть с него прошлое.

"Она отказалась меня видеть. Но передала через дочь…" Эйвинд достал конверт с детским рисунком – гора и две фигурки у подножия. "Она знает, что он не вернётся в этот раз. И все равно отпускает".

За окном зажёгся свет на взлётной полосе, окрашивая лицо Эйвинда в синеватый оттенок. Он допил ликёр, ощущая, как алкоголь смешивается с усталостью последних бессонных ночей.

"Рейс в шесть утра", – сказал он, вставая и поправляя рюкзак, из которого торчали кошки и древко ледоруба. "Если через две недели не будет вестей… ты знаешь, где искать".

Торгейр молча кивнул, его взгляд скользнул по фотографии на стене – групповой снимок экспедиции 1994 года, где среди улыбающихся лиц выделялось одно серьёзное – молодого Эйвинда, стоящего рядом с отцом в последний день перед тем роковым восхождением.

Когда дверь за Эйвиндом закрылась, Торгейр достал из-под стойки старую карту Монблана, где кто-то аккуратно обвёл красным карандашом тот самый северный маршрут. На полях было написано: "Ледник не прощает дважды. 17.01.2003".

Школа «Sagrado Corazón». 8:05 утра.

Осеннее утро в Бильбао начиналось с характерного гула мусоровозов и криков рыбаков, возвращающихся с ночного лова. Влажный воздух был насыщен ароматами только что испечённого хлеба из пекарни на углу, солёного бриза с залива и едва уловимого запаха хвои – городские рабочие уже начали украшать улицы к предстоящим праздникам.

Школьный двор "Sagrado Corazón" представлял собой оживленный муравейник. Дети в синей форме с гербом школы на груди сновали между старыми платанами, чьи листья уже начали желтеть. На фасаде здания, построенного ещё в 1912 году в неоготическом стиле, висела вывеска с девизом школы: "Cor scientiae, cor compassionis" – "Сердце знания, сердце сострадания".

Луиса прыгала по лужам, оставшимся после ночного дождя, ее новый жёлтый рюкзак подпрыгивал за спиной, а резиновые сапоги с изображением единорогов оставляли чёткие отпечатки на мокром асфальте.

– Пап! – ее звонкий голос перекрывал общий гомон. – А правда, что на Монблане есть замёрзшие люди? Амина вчера сказала, что они стоят там как статуи, и их лица сохранились идеально! Она видела фотографии в интернете!

Алехандро поправил сбившийся капюшон ее куртки, ощущая под пальцами шероховатую ткань. Он наклонился, чтобы завязать шнурок на ее левом ботинке, который вечно развязывался.

– Видишь ли, "ma petite", – начал он, стараясь подобрать правильные слова, – в горах иногда случаются трагедии. Лёд сохраняет тела альпинистов, но это не мумии в привычном понимании. Это… – он запнулся, – это скорее памятники самим себе.

Из кармана его куртки торчал ярлык от нового детского рюкзака с GPS-трекером – подарка "на всякий случай".

– Значит, они действительно там стоят? – глаза Луисы расширились. – Как в музее? А можно их потрогать?

В этот момент к ним подбежала Амина, дочь марокканских иммигрантов, которая вечно щурилась, отказываясь носить очки. Её голубой платок – обязательный атрибут школьной формы – был повязан небрежно, открывая тёмные кудри.

– Месье Гутьеррес! – девочка сделала изящный реверанс, которому научила ее бабушка, бывшая танцовщица. – А правда, что вы идёте на ту самую гору? Там же опасно! Моя тётя говорила, что каждый год там гибнут люди!

– Амина! – Луиса нахмурилась и топнула ногой, поднимая фонтан брызг. – Я же просила тебя не говорить об этом!

Алехандро почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на часы – старые механические, подарок Хавьера перед их последним совместным восхождением. Стрелки показывали 8:15 – через сорок пять минут его поезд в Барселону.

– Девочки, – он присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с детьми, – горы – это как… как очень строгие учителя. Они требуют уважения, внимания и подготовки. Но если все делать правильно…

– То можно найти сокровище! – перебила Луиса, хватая отца за руку. – Ты же говорил, что на вершинах прячутся самые красивые облака!

Из школьных дверей вышла учительница физкультуры – седая женщина лет шестидесяти с лицом, напоминающим рельефную карту Пиренеев. Её голос, привыкший командовать на ветру, легко перекрыл шум детских голосов:

– Гутьеррес! Бенсаид! На