Кровь зимы (СИ) - Екатерина Насута
— Я не про страх. Я про то, что… кто-то должен остаться живым.
— Зачем мне жизнь без тебя?
— Чтобы однажды помочь…
— Кому?
— Моей дочери. Однажды она вернётся и ей очень нужна будет твоя помощь. И если ты действительно…
— Хочешь, клятву дам?
— Достаточно будет слова.
— Хорошо. Я… когда она вернётся, я помогу. Всем, что в моих силах… пусть даже в ней его кровь. А его я не прощу.
— За что?
— За то, что первым встретил тебя… и за то, что сделал с тобой.
Пахло дымом.
Дымила земля. Черная. Спекшаяся коркой, с трещинами, сквозь которые и просачивались сизые нити. И эти нити тянулись к самому небу. А то висело, такое нарядное и голубое.
Ненастоящее.
Кая теперь отчетливо видела эту ненастоящесть. И злилась. И молчала. И пялилась в это вот небо. А потом повернула голову и увидела поляну, покрытые копотью стены и людей…
Людей много.
Рядом, прижимаясь теплым плечом, лежала гончая, которая то и дело тыкала в Каю носом. А с другой стороны — другая гончая, призрачная, но вздыхавшая очень даже реально.
И между ними было тепло.
Хорошо.
— Очнулась? — человек, заслонивший небо и солнце, показался тенью, и голос у него был громкий.
Звонкий.
— Очнулась. Сесть сможешь? Давай, хватай меня за руку… вот так. Крепче. Хватка у тебя хорошая, молодец.
А у неё руки тонкие, и кажется, что если чуть сильнее сдавить, то сломаются. Кая позволила себе сесть.
Странно, но тело её не рассыпалось. Да и в целом, если так-то, всё неплохо. Звонка опустилась рядом.
— На вот, девочка, — в руки сунули флягу. — Давай, сделай глоток. Не бойся, просто травы… вот так, легче станет… пей, пей.
Травы были горькими и пахли застоявшейся водой, но Кая пила, потому что ей вдруг стало всё равно. Она ощущала себя настолько пустой, что эту пустоту можно было потрогать руками.
А отвар её заполнял.
Кая даже представила себя бутылкой, в которую переливают содержимое фляги. И хихикнула.
— Вот умница… — на макушку легла теплая рука. Да что там, она показалась обжигающе горячей. — Тихо, тихо… это сила. Я, конечно, так себе целитель, но тут пока дождёшься нормального…
Пустота схлопывалась.
А перед глазами прояснялось.
Звонка.
Она переместилась, присела на корточках и глаза её странные оказались на уровне глаз Каи.
— Дышишь?
— Да.
— И говорить можешь?
— Да. Наверное.
— Можешь. Помнишь, кто я?
— Звонка. Жрица…
— Посвященная.
— А есть разница?
— Конечно, есть. Жрицы… жрицы принимают силу и волю божества, и теряют немного себя. А посвященные — это те, кто может стать жрицей.
— Но может и не стать?
— Само собой. Если докажет, что готов приносить пользу храму другим способом.
— Ты доказала?
— Доказала.
Она больше не злилась. И не злила.
— Мы… они… где они? Дядя? И…
— Живы. Все. И дядюшка твой, чтоб его зимнолюды драли извращённым способом… развёл тут… и Бел тоже.
Бел — это Белогор? А когда она произнесла имя, голос дрогнул. И Кая заметила. А Звонка заметила, что она заметила и нервно дернула плечом. Плечи у неё узкие, и плащ с них стекает, что оперение с птицы.
— Не думай. Я место своё знаю… — рука потянулась к собаке и, перехватив за шею, дёрнула. — Мы обе с ней место своё знаем.
Гончая только хвостом по земле застучала и, вывернувшись, лизнула руку хозяйки.
— Как ты? Может, приляжешь? Я плащ дам.
— Нет. Я… пусто. Внутри, — получилось жалобно, пусть Кая и не думала жаловаться.
— А ты хотела. Такой поток силы пропустить и не сгореть? Пусто — это ерунда… это просто каналы потянуло. Силы.
— Каналы?
— Сила — как вода, — Звонка опустилась рядом и, разжав пальцы Каи, отобрала флягу. — А вода должна течь. Она и сама может русло проложить так-то, но лучше, когда есть каналы. Тогда разное и всякое построить можно. Впрочем, ты лучше учителей поспрашивай…
— А ты не учитель?
— Не особо толковый. Но знаю, что после такого напряжения будет плохо. Это как… канал узкий, силы много, она изнутри давит и растягивает. Пару дней слабость, вялость, сонливость обещаю. И это хорошо.
— Чем?
— Тем, что правильно. Тело само себя излечит, слушай его. Больше ешь, больше спи. Сказала бы, чтоб отдыхала, но… тебе это не грозит.