Русская Америка - Игорь Алмазов
— Ведомость, по которой видно, что зараза не ходила, — сказал он. — Такой я не видал.
— Третьего дня у меня был матрос с нарывом в десне. Я его вскрыл прежде, чем рвать, — сказал я. — Ланцетом по десне, вдоль кости. Зуб вынул наутро, по спавшему отёку.
— Зуб с нарывом рвут тотчас. Нарыв уйдёт с зубом.
— Уйдёт тот, что в лунке. Тот, что в кости, вы загоните глубже. Железа у него под челюстью была с косточку. Назавтра её почти не было.
Он велел повторить и записал.
Бумагу про Потапова я подал ему здесь же. Он прочёл её, сложил вдвое и отложил в сторону, ничего не сказав.
Потом я попросил — ради этого я и ехал в Лиму. Двенадцать лет назад через Лиму прошёл королевский прививальщик, и с тех пор здесь держат материю живой на детских плечах и ведут книгу. Мне нужно было не одно плечо. Мне нужны были девять звеньев, которых у меня не было. Просил я заведомо невозможного, чтобы от отказа было с чего торговаться дальше.
Он ответил так, как должен был ответить человек короля в войну. Дети здешние подданные его величества. Вывезти их нельзя. Отдать их чужому военному судну в год, когда вся Америка горит, не позволит ни он, ни вице-король, и само прошение здесь поймут не так, как я его пишу.
— Материю дам, — сказал он. — Свежую, с детского плеча, на восьмом дне, при свидетелях и под запись в книгу. Стёкол и ниток сколько угодно.
Опять материя, и опять ни одного плеча.
— Стекло в жару живёт неделю, господин доктор, — сказал я. — Три месяца океана оно не переживёт.
Он нахмурился и спросил, как же я держал стёкла шесть недель. Выкладывал я ему то, что можно было выложить, не выдавая своего века. Нитки пропитывать и сушить в тени, на солнце материя гибнет. Стёкла складывать попарно и заливать по краю воском, чтобы внутрь не шёл воздух. Держать подальше от воды и от трюма, в самом сухом и холодном месте, какое есть на шлюпе. А как перевалим экватор и пойдём на север, станет холоднее само. Порций брать двадцать, в разные дни, от разных детей, чтобы хоть одна пережила прочие. Про корову я спросил последним. Нет ли на здешних фермах коров с оспинами на сосках? В Рио на ту же просьбу мне пригнали здоровую, и ни одной оспины у неё не было.
Старик снял очки.
— Коровы с оспинами, — сказал он. — Вы просите того, чего в этом краю не нашли за двенадцать лет. Я искал. Епископ велел искать по всем приходам. В Испании оспины на сосцах ищут и находят, здесь не нашли ни одной, и потому королевский прививальщик вёз сюда через океан не корову, а сирот, двадцать два мальчика, с плеча на плечо. Вам он не привёз бы и коровы. Спрошу в Уарочири, там держат скот в горах. Не надейтесь.
Последняя лёгкая дверь затворилась при мне, и затворил её человек, который двенадцать лет вписывал себя в историю прививки в этом крае и думал о том же, о чём я.
— А вы мне за это дадите вашу ведомость, — сказал он и положил ладонь на свою книгу. — С числами и с вашим именем внизу. Бумагу в протомедикато, что русское судно пришло в Кальяо чистым. Здесь написано, что воздух Лимы целителен. Судно, что пришло чистым в целительный воздух и ушло чистым, будет хорошей страницей к новому изданию.
Глядел он при этом на корешок своей книги.
Сделка была та же, что в Рио. Подпись за помощь. Только в Рио подписью покупалась репутация чужого лекаря, а здесь покупался Кадьяк.
Подумал я сперва о Потапове. Бумага, которую я отправил на берег позавчера до света, уже солгала, и подпись под ней стояла моя.
— Дайте мне день, господин доктор, — сказал я.
— День дам. Корова тоже не прибежит сама. А стекло возьмите нынче. Одно, с записью в книгу. Чтобы вы знали, чего лишаетесь, ежели завтра скажете «нет».
Из ящика он достал сложенный вдвое лист и протянул мне его, не вставая. Ранний лист Тихонова, с Фёдоровым, тот, которого Тихонов не помнил.
— Лекарь крепости прислал мне его с вашей бумагой, — сказал старик. — Рука хорошая. Больному отдайте или себе оставьте, мне он не нужен. Я его уже видел.
* * *
Лёд я купил у собора после протомедика, с гор, в соломе, на вес серебра, потому что старик дал одно стекло нынче же, при свидетеле и под запись в книгу, с плеча девочки восьми лет, на восьмом дне. Одно из двадцати обещанных. Жестянку нёс Матюшкин, в тени, переложив соломой.
* * *
Тихонова я нашёл на площади. Сидел он на складном стуле в тени собора и рисовал двух закутанных женщин у фонтана и грифа на ступенях. Рука шла у него ровно. Гриф вышел с первой линии, с голой шеей и с тем, как он косится на прохожих.
— Третий день, Андрей Ильич, — сказал он, не оборачиваясь. — Ни разу.
Я сел рядом на ступени и посмотрел на его руку. Провалов у него не было с двадцатого, с досмотра, когда лекарь из крепости держал его за подбородок.
В тени у собора я впервые сложил для себя закон его болезни. Приступы у него редки. Валят его жара, духота, недосып и голод, и всякий провал, какой я записал за ним, приходился на одно из четырёх. С такой болезнью живут десятилетиями и рисуют до старости. Мне надо было, чтобы он узнал это от меня и чтобы вместе с этим узнал, что ему самому делать.
— Михаил Тихонович, — сказал я. — Спать положенное, всю ночь. Пить много, особенно здесь. В полдень на солнце не стоять. На мачту и на ванты не лезть никогда, ни за видом, ни за чем. И ежели почуете странный запах или