Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

Я встал и пошёл в дом.

Проснулся я от того, что под одеяло пробрался сквозняк, а потом ко мне кто-то прижался и обнял меня. Я, ещё не проснувшись, положил ладонь на чужую руку. Прохладная, узкая в запястье, и я подержал её секунды две, пока до меня доходило, что рука женская.

Люда. Люда пробралась, пока бабушка на огороде⁈ Да ну нахрен!

Я резко повернулся, и благо, что не сказал этого вслух.

На меня смотрела Лера.

Сначала я решил, что сплю дальше. Так бывает под утро, когда снится, что ты уже встал, умылся и завёл машину, а потом просыпаешься второй раз и всё начинается заново. Я моргнул, чтобы проверить, и она никуда не делась. Лежала рядом под одеялом, в кофте и в джинсах, волосы спутались по подушке, под глазами тени, каких я не видел у неё даже с тридцатью девятью. Смотрела близко и не улыбалась. Ждала моего первого слова так, будто от него зависело, вставать ей сейчас и ехать обратно или остаться.

Солнце лезло сквозь занавеску полосой, за окном орал чей-то петух, а я лежал и боялся пошевелиться, чтобы всё это не кончилось.

— Привет, — сказала она.

— Привет. Ты как тут?

— Ген, прости меня.

— И ты меня.

Больше ничего умного мы сказать не успели. Она уткнулась мне в плечо и заплакала, сначала тихо, потом так, что у неё затряслась спина, и я держал её обеими руками, как держат человека, которого только что вытащили из воды и ещё не верят, что вытащили. Одну руку она просунула мне под лопатку и не убирала, как будто я мог встать и уйти. У меня самого в горле встало комом, и говорил я через этот ком, гладил её по волосам и нёс что-то, что говорят в таких случаях, слов своих не помню. Половину того, что она говорила мне в плечо, съедало плечо, а другую половину всхлипы. Разобрал я немного: что она не хочет меня терять и что будь там как будет, хоть что, хоть кто, а она мне верит. «Верю» она сказала два раза, второй раз уже почти сердито, так диспетчеру повторяют адрес, когда он с первого раза записал не ту улицу.

И тут до меня дошло, что я её вижу.

Барона в доме не было. Бабушка с рассветом выпустила его на огород за сторожа, и Интерфейс включился сам, я его даже не звал. Сначала пришёл вкус. Мокрое железо на языке, как в детстве, когда на спор лизнёшь квадратную батарейку, и память эта была Генина, у Макса в детстве батареек во рту не водилось. Страх, ночной, застоявшийся, он ехал с ней в чужой машине и где-то ещё держался, на самом дне, как держится запах бензина в гараже, сколько ни проветривай. Поверх него серая рябь, её я знаю по больным Лериным дням, только температура тут была ни при чём, она всю ночь не спала. А под всем этим сидел янтарь. Её, плотный, с золотой искрой по краю. Вчера на кухне я его не видел я просто сидел напротив вслепую.

И пока я держал её, железо во рту стало уходить. Сквозь серое снизу поднялось светлое салатовое, будто антифриз в бачке у прогретого мотора, и на языке сделалось свежо, как от воды из колонки. Отчего её отпустило, Интерфейс не сообщает, причину я назначил себе сам: я тут, мы вместе и лежим в обнимку.

Открылись сени, скрипнула половица, и в двери вошла бабушка в васильковом платке.

— Ну вот хорошо, — сказала она, увидев, что мы лежим обнявшись. — А ты переживала. Вставайте, завтракать будете, а то мы с тобой уже кушали, а Гена ещё нет.

* * *

Блины она пекла в сенях, на электрической плитке, чтобы не гонять печь и не шуметь. Сама к ним не садилась, и Лера не садилась тоже, налила себе только молока и сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем.

Молоко стояло в литровой банке, ещё тёплое.

— Маниных, — сказала бабушка. — Мы с Лерой в пять к ним сходили, как раз Зорьку подоили. Лера корову гладить полезла, а Зорька к чужим строгая, но Леру не боднула.

Мы с Лерой в пять. Я посмотрел на Леру, Лера посмотрела в молоко.

— Ты когда приехала?

— Ночью, — сказала она. — Я не спала. Совсем. Ходила по дому. Там без Барона в прихожей никто не вздыхает, и дом от этого другой. Хотела на своей приехать, села, ключ вставила, посидела и поняла, что засну на трассе где-нибудь по середине. В час вызвала такси. Таксист всю дорогу рассказывал про сына, сын сдал физику на ЕГЭ на девяносто, и он мне про этого сына рассказал с первого класса. За Тулой замолчал, и стало хуже. А потом забор. Темно, фонаря нет, я иду вдоль этих пластин с телефоном, всё одинаковое, и калитки не видно. Нашла звонок. Из динамика: «Кто?» Я говорю: Лера. А оттуда: «Какая Лера?»

Бабушка засмеялась, и Маркиз на третьем стуле открыл один глаз.

— Ну а как, — сказала бабушка. — Три часа ночи, мало ли кто, в этом экране не видно, темнота одна. А ты сказала «Генина», я тебя по голосу и узнала.

Три часа ночи. Я спал за стенкой, в горнице, и не слышал ни звонка, ни замка, ни как они ходили за молоком.

— А чего не разбудили?

— А зачем? — Бабушка перевернула блин. — Ты спал, как маленький, на спине, руки раскинул. Лера с порога поглядела и говорит: пусть спит. Мы чайник поставили.

Чайник они, судя по всему, ставили не один раз. У печки сохли вверх дном две чашки, розетка из-под варенья стояла пустая.

— И о чем был чай? — спросил я.

— Это наше, — ответила бабушка.

Лера поймала мой взгляд.

— Мы про тебя, Ген. Немножко. И про деда.

— Про деда больше, — сказала бабушка.

О чём они три часа говорили на этой кухне, пока я спал за стенкой, мне не сказала ни одна, ни другая, и я понял, что